ЗАБЕЛИН ИВАН ЕГОРОВИЧ
ЗАБЕЛИН Иван Егорович (17.09.1820–31.12.1908), историк и археолог. В 1840 г. написал первую статью о богомольных путешествиях русских царей в Троице-Сергиеву лавру, которая была напечатана только в 1842 г. В то же время он собирал и обрабатывал материалы по истории царского быта и помещал статьи в «Отечественных Записках» (1851–57). В 1862 г. эти журнальные статьи появились отдельной книгой под заглавием «Домашний быт русских царей в XVI и XVII вв.», а 1869 г. вышел 2-й том – «Домашний быт русских цариц в XVI и XVII вв.». В 1859 г. граф С. Строганов поручил Забелину расследовать скифские курганы. Результаты его раскопок были очень богаты; описание этих расследований сделано в сочинении «Древности Геродотовой Скифии» (1872). В 1871 г. Забелин издал труд «Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве». Занимаясь раскопками, он работал над «Историей русской жизни» и изучением старинного русского быта. В 1876 г. издал 1-й том своей «Истории русской жизни с древнейших времен», а в 1879-м - 2-й том. Кроме этих книг, весьма ценны труды: «Черты самобытности в древнерусском зодчестве», «Взгляд на развитие московского самодержавия», а также издания Забелина: «Историческое описание Московского Донского монастыря» (1865), «Преображенское и Преображенск» (1883), «Материалы для истории, археологии и статистики Москвы (1884).
ПЕРВЕНСТВО МОСКВЫ*
По смерти великого князя Иоанна
Иоанновича его наследниками в Москве остались малолетние сыновья и племянник;
старшему сыну, Димитрию, в то время было 8 лет. Малолетство князей сулило
Москве большие напасти, ибо все враждебное ей могло подняться на ноги.
В то время в Орде снова началась
царская смута. Убиты были один за другим два царя и одолел всех третий –
Наурус. Все русские князья отправились к нему бить челом, чтобы разделил им их
княжения.
Летописец говорит, что царь смирил их
– значит, они пришли в смуте и в неудовольствии друг на друга. Он положил
раздел их княжениям и повелел знать каждому свое, не переступать в чужое и
отпустил их с миром и честью. Подобные распоряжения ханов все больше и больше укрепляли
в княжеских умах понятия нерушимой собственности относительно их вотчин и
принадлежащих им волостей, все больше и больше истребляли притязания родовых
счетов в родовом распределении имущества.
Из Москвы вместо князя ходил в Орду
посол – боярин Василий Михайлович – просить своему малолетнему князю ярлык на
великое княжение. Но хан отказал в ярлыке и потребовал налицо самого князя, а
спустя немного времени ярлык отдал Суздальскому князю Димитрию Константиновичу не
по отчине и не по дедине, замечает летописец, но, вероятно, по ходатайству
новгородцев.
Между тем в Орде не прекращалось
кровопролитие; головы царей падали одна за другой. Теперь, спустя лишь год,
воцарился Хидырь. Князья вновь отправились было чествовать нового царя, но едва
спаслись бегством от наставшего междоусобного кровопролития.
Суздальский князь едва отбился от
напавшей на него татарской рати; некоторые князья были ограблены до нага.
Девятилетний Московский князь Димитрий тоже ходил в Орду, но успел возвратиться
вовремя, еще до начала татарской резни. Очевидно, московские бояре заботливо и
с умением вели свои сношения с Ордой. Царь Хидырь был вскоре убит. Всем
царством замутил тогда темник Мамай, и Орда разделилась надвое: одна половина
осталась в Сарае (хан Амурат), на той стороне Волги; другая (хан Абдул) перешла
на нагорную сторону.
_________________________
* Забелин И.Е. Отпечатано по изданию «Живописная
Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом
и бытовом значении» / Под общ. ред. П.П. Семенова. Т. VI. Москва и московская
промышленная область. Из очерка IV «Первенство Москвы». Т. VI. СПб., 1898. С
73–87. Материал вошел в Приложение к книге:
Орда стала разлагаться. Она теряла
свою силу, но для Руси она все еще оставалась великой угрозой, от которой
теперь спастись было еще затруднительнее. Надо было жить в ладу не с одной, а с
двумя ордами, которые, из соперничества между собой, могли наделать много зла
Русской земле. Но крамольникам самые неурядицы в Орде были на руку; ее смуты
снова подняли смуты и в Русской земле. Некоторые князья, зависимые от Москвы,
поспешили в Орду и выхлопотали себе ярлыки. Выждав некоторое время, Москва
отправила и своих послов в Орду Сарайскую, к царю Амурату, просить ярлык на
великое княжение. Ярлык был принесен, суздальский князь был выпровожен из
Владимира в свой Суздаль, и Московский одиннадцатилетний Димитрий торжественно
был посажен на великое княжение в стольном городе Владимире (1362 г.). Весной
на другой год явились послы и от Мамаевой Орды и тоже принесли ярлык Московскому
князю. Это значило, что и Мамаева Орда хотела также владычествовать над Русью и
собирать дани и запросы, как подобало великому хану. Трудно, да и невозможно
было отказываться от непрошеной чести.
Узнал об этом Амурат и сильно
разгневался на Москву. Тотчас же он отдал великое княжение опять Димитрию
Суздальскому. И Москва опять поднялась ратью на Суздальского князя, а тот
по-прежнему, без битвы, убежал в Суздаль, прокняжив во Владимире всего 12 дней.
Но теперь Москва пошла и на Суздаль, опустошила его волости, взяла и свою волю
над дядею московских князей, суздальским Димитрием, который лишился даже и
Суздаля и перешел в Нижний – к старшему брату Андрею. Тут же за один поход
Москва взяла свою волю и над Ростовским князем.
Между тем на Русской земле снова
распространился мор – черная смерть, пришедшая опять с низовьев Волги, сначала
в Нижний Новгород (1364 г.). Не успевали хоронить: в одну могилу клали по 7, по
10 и по 20 человек. Опустела вся земля. Умирали князья, княгини, бояре, гости…
На Белом озере не осталось ни одного человека. Но живые думали о живом. В
Нижнем помер старейший из суздальских князей – Андрей. Искатель великого
княжения Димитрий поспешил было занять стол старшего брата, но встретил
соперника в младшем из братьев –
Печать митрополита Алексия
Борисе, который уже держал в руках ярлык из Орды и не пустил
охотника до чужих волостей, тем более что Димитрий все еще помышлял как бы
сесть и на великое княжение. Именно в это время ему были принесены новые ярлыки
на великокняжеский стол, но теперь он думал только о Нижнем и отказался от
великого княжения, зная, что с Москвой бороться трудно. Он, напротив, у Москвы
же стал просить помощи против меньшего брата. Москва же, добиваясь тишины,
предложила братьям помириться и поделить волости полюбовно, а потом, всегда
следуя старым уставам и общему мнению народа, заступилась за старшего, за
прежнего своего сопротивника. Князь Борис не уступал. Тогда митрополит Алексий
стал звать его на третейский суд в Москву и послал для этого преподобного
Сергия Радонежского. Борис не слушал и церковной власти и сопротивлялся до тех
пор, когда, по митрополичьему слову, преподобный Сергий затворил в городе все
церкви. Между тем и Димитрий Суздальский приближался уже к городу с полками.
Борис покорился и отступил от нижегородского княжения. Ему отдан был Городец.
Во время описанных суздальских
неурядиц дворянчики Верхнего Новгорода, как называет их летопись, или
новгородская молодежь, занимались разбоем и грабежом вниз по Волге,
по-видимому, не без политических целей.
Великому князю Московскому едва
исполнилось 15 лет от роду. Явное дело, что от имени князя работали старейшие
бояре, во главе которых всегда стоял митрополит Алексий. Можно вообще сказать, что
он был славным руководителем боярской думы и опекуном самих князей.
В 1366 году, по общему совету князей
и боярской старейшей думы, было решено оградить Москву каменными стенами. Зимой
стали возить камень, а весной 1367 года заложили постройку. Вместе с известием об
этой постройке стен летописец отмечает, что шестнадцатилетний Московский князь
всех русских князей стал приводить под свою волю, а которые не повиновались его
воле, на тех начал посягать, и, таким образом, посягнул на Тверского князя
Михаила Александровича. Причина посягательства заключалась, однако, в
неудовольствиях и обидах между самими тверскими князьями, опять между дядей и
племянником (между Тверью и Кашиным), рассудить которых не было возможности.
После сорокалетней тишины снова
начались ожесточенные войны, разорения, междоусобия, нашествия Литвы и татар,
т. е. снова началась, хотя и в других обстоятельствах, борьба с Тверью, или,
вернее сказать, борьба с русской княжеской рознью, крамолою и смутой. Тверской князь
тотчас озаботился укрепить свою столицу и срубил новые деревянные стены,
обмазавши их глиной для безопасности от огня; Московский князь на тверской же
стороне от Москвы срубил новый кремль в Переяславле. Оба соперника готовились
постоять за себя крепко.
В августе 1370 года Московский князь
послал в Тверь послов сказать князю Михаилу, что мир с ним кончился и
начинается теперь рать. В ту же ночь, говорит летописец, ударил страшный гром,
так что вся земля встрепетала. Князь Михаил побежал в Литву, а Димитрий со
множеством войска напал на Тверь, страшно повоевал, пожег и попленил ее волости,
села и некоторые города и весь скот отогнал в свою землю, возвратился со многим
богатством и корыстью, смирил тверичей до конца.
Между тем Михаил из Литвы пробрался в
Мамаеву Орду и выхлопотал себе ярлык на великое княжение. Дабы перехватить
соперника, Москва по всем путям поставила свои сторожевые отряды; но Тверской князь
из Москвы же был уведомлен о засадах и удалился опять в Литву за помощью к
Ольгерду.
По первому зимнему пути Ольгерд
явился у Волока. Города не взял, но кругом все повоевал и пожег; а на Николин
день, 6 декабря, пришел под самую Москву, стоял 8 дней, но также без успеха. В
это время московская рать была в большом сборе и стояла в Перемышле. На защиту
Москвы привел и рязанскую рать князь Пронский. Ольгерд побоялся и запросил
мира. Москва предложила мир только до Петрова дня. Ольгерд просил вечного мира
и в доказательство вечной любви предложил свою дочь за князя Владимира
Андреевича, двоюродного брата Димитрия. Москва согласилась, и мир был
утвержден. Однако Ольгерд возвращался с великим опасением, озираясь туда и
сюда, боясь погони. Тверской
князь, оставленный Литвою, тоже примирился и ушел в Тверь. Зима успокоила
врагов.
Но весною 1371 года Михаил снова
отправился в Мамаеву Орду и опять возвратился оттуда с ярлыком на великое
княжение в сопровождении ордынского посла. Москва на этот раз укрепилась тем,
что по всем городам привела к крестному целованию бояр и черных людей – не
даваться князю Михаилу и на княжение не пускать его. Вследствие этого Михаил из
Твери во Владимир должен был идти подле Волги на Кашин. На Мологе он узнал, что
владимирцы не хотят принять его. Оттуда же ордынский посол отправил татар и
Михаилова боярина в Москву, гордо призывая великого князя Димитрия идти к
царскому ярлыку во Владимир. Димитрий ответил: «К ярлыку не поеду и в землю на
княжение Тверского князя не пущу, а тебе, послу, путь чист». При этом Москва
послала звать посла к себе в гости с великою любовью. Татарин сначала не хотел
было идти, но, любя честь и дары, направился в Москву, где, конечно, был принят
на славу. Он так был доволен, что, возвращаясь в Орду, всю дорогу хвалил и
возносил добрый нрав и смирение Московского князя.
И Михаил тоже не унывал и отправил в
Орду своего сына, Ивана, конечно, с великими жалобами на Москву. Теперь по
необходимости должен был идти в Орду и сам великий князь Димитрий. С ним пошли
князь Андрей Ростовский, бояре и слуги. А в Москву в то время пришли послы Ольгерда
с миром и любовью обручать за князя Владимира Андреевича дочь Ольгердову,
Елену. В Орде Московский князь, раздавая много серебра, так убедил и самого
Мамая, и царя, и цариц, и князей, что был пожалован по-прежнему великим
княжением с великой почестью. Кроме того, в Орде же был выкуплен бывший там в
долгу, за 10 тысяч рублей, сын Михаила, Иван, и доставлен в Москву как
купленный товар.
Пока все это происходило в Орде,
Тверской князь пользовался временем и захватил Кострому, Мологу, Углич,
Бежецкий Верх, посадив там своих наместников.
Москва не могла остановить тверского
завоевателя, потому что в ту же зиму должна была воевать с Олегом Рязанским,
защищая от него князя Пронского. Она выгнала Олега из Рязани, но, конечно, ненадолго.
С наступлением весны 1373 года Тверской князь тайно подвел на московские
волости литовскую рать, захватил Дмитров, а потом Переяславль; с городов взял
выкуп, а посады, села, волости пожег и попленил. Тем же путем взял Кашин, а
потом и новгородский Торжок, где посадил своих наместников. Видимо, он шел по
следам отцов и с помощью Литвы воевал на все стороны, намереваясь мечом и
грозою подчинить себе великое княжение и сделаться господином Русской земли.
Торжку на помощь пришли новгородцы,
согнали княжеских наместников, а гостей и всех людей тверских избили, товар
пограбили. В ожидании соответствующей грозы от Твери город был укреплен и
собрана большая рать. Не замедлил Тверской князь со своей ратью. Сначала он
миролюбиво просил выдать зачинщиков убийства и грабежа и ввести опять его
наместников. Новгородцы с негодованием отвергли его предложения. Началось
отчаянное побоище. Михаил победил и ознаменовал свою победу таким ожесточением,
что бедному Торжку такого зла и от поганых татар не бывало. Город с жителями
был сожжен и разграблен весь без остатка.
Покончив с Торжком, Тверской князь
призвал Ольгерда на Москву. Но Москва успела встретить врагов на своем рубеже и
отбила первый натиск; потом войска стали друг против друга над каким-то непереходимым
оврагом; стояли долго и принуждены были принять мир. Через год князья
примирились окончательно. Московский выдал Тверскому выкупленного в Орде его сына,
а Тверской вывел своих наместников из завоеванных им волостей. Настала тишина,
все возрадовались, но ненадолго.
На следующий же год (1374 г.) Кашинский
князь Василий прибежал в Москву, потому что было тесно от Михаила. Но вскоре
явились татары из Мамаевой Орды и разорили Кашин; все повоевали, пожгли, пограбили,
многих иссекли, иных в полон увели. Явное дело, что не кто иной призвал
татарскую рать, как тот же князь Михаил. Дружба Твери с Мамаевой Ордой
пересилила дружбу с Москвой. Московское серебро было забыто. К этому
присоединился еще несчастный случай. В Нижнем Новгороде народ восстал на Мамаевых
послов и избил их всех до одного со слугами и с целым полком татар. Погибло
более 1000 человек.
Вражда с татарами разгоралась, и
домашние враги пользовались каждым случаем. Около этого времени в Москве умер
последний тысяцкий. У него остался сын, вероятно, имевший все права быть на
месте отца, но великий князь вознамерился теперь упразднить и самый сан тысяцкого,
конечно, с общего совета боярской думы и по благословению митрополита.
Оскорбленный сын последнего тысяцкого, Иван, в согласии с гостем-сурожанином,
богатым купцом Некоматом, отъехал в Тверь, а из Твери в Орду хлопотать об
ярлыке на великое княжение Тверскому князю. Ярлык скоро был вынесен из Орды
(1375 г.), и Михаил немедленно, в этот же день, послал в Москву сказать, что
слагает с себя крестное целование, а в Торжок и Углич послал своих наместников.
Тогда Московский князь разослал повсюду грамоты и поднялся на Тверь всею силой,
в союзе со всеми князьями. Вся Русская земля восстала на Тверского князя,
пришли князья: Суздальский, Городецкий,
Вооружение монгольского воина XIV в.
Ростовский, Смоленский, Ярославский, Белозерский, Кашинский,
Моложский, Стародубский, Брянский, Новосильевский, Оболенский, Тарусский и
проч. Все единогласно вознегодовали на Тверского князя, рассуждая так: «Сколько
раз приводил он литовскую рать и зло творил христианам, а теперь сложился с
Мамаем и со всю Мамаевою Ордою; а Мамай на всех нас дышит яростью». Не одни
князья, но и все порубежные, пограничные соседи Тверской волости из народа, со
всех сторон, каждый сам собою все пошли разорять и пленовать Тверскую землю за
беспокойства, которые она наводила всем.
Пришли на помощь и новгородцы, желая
честь воздать Московскому великому князю и больше всего отомстить свою
торжовскую обиду. Войско собралось около Твери и осадило город. Михаил не
сдавался, ожидая помощи от Мамая и от Литвы. О Мамае ничего не было слышно, но
Литва пришла и, увидав, что дело не подходящее, ушла восвояси. Тверской князь,
видя, что вся Русская земля восстала на него, что помощи нет ниоткуда, запросил
мира и отдался Московскому князю на всей его воле, а в чем состояла эта воля,
то было написано в договорной грамоте, которая сохранилась и служит ясным свидетелем,
что насилие и самовластие Москвы не шли дальше защиты обиженных и восстановления
нарушенной тверским князем правды.
Несмотря на установленный мир,
пособники Михаила все-таки помогли ему: Ольгерд напал на Смоленск и повоевал
всю землю Смоленскую, говоря: «Зачем ходили на Тверского князя!» Мамай повоевал
Нижегородскую и Северскую стороны, говоря то же самое: «Зачем ходили на Тверь!»
Так трудно было всем волостным князьям стоять за Москву или, собственно, за
единство интересов земли. Тем не менее этот семейный идеал, отнюдь не господарский, скрепил теперь
около Москвы все раздельные отчины и впервые образовал самостоятельную земскую силу,
которая теперь и явилась силой не одной Москвы, а вообще силой Московской
области, или, правильнее, общею силой Суздальской Руси. Как только была понята
и почувствована эта сила, тотчас стали изменяться и отношения Руси к самим
татарам. Не один сильный Московский князь, еще юноша, но и другие князья стали
обходиться с Ордой смелее и не упускали случая, если представлялась
возможность, встретить татар должным отпором и побоищем.
Так по необходимости действовали
князья нижегородские и рязанские, ибо их вотчины находились на окраинах Русской
земли и первые подвергались опустошениям и грабежам. Нижегородским князьям в
важных случаях помогала Москва. Рязанцы жили с Москвой не в больших ладах и
чаще ссорились, а потому с этой стороны каждый защищал сам себя. Нельзя не
заметить, что рязанские князья жили вообще спустя рукава и не сумели или не
могли устроить себе правильную защиту от татарских набегов. Но Москва всегда
была на стороне и, находясь на берегу Оки, всегда успевала встретить татар
подальше от своих границ.
Так случилось в 1378 году, когда
Мамай, научаемый врагами Москвы, выслал большую рать на Московского князя.
Димитрий со своими полками встретил эту рать еще в Рязанской земле на реке Воже
(между Зарайском и Рязанью) и одолел ее со славою, сам предводительствуя
большим полком. Но в этом бою попался в плен, посланный из Орды от московского
беглеца, тысяцкого сына, Ивана Васильевича Вельяминова, с мешком лютых зелий.
Для чего были несены эти зелья – неизвестно, но пребывание в Орде этого боярина
представлялось действительным зельем для Русской земли. Он служил там как бы
агентом для всех врагов Москвы и, несомненно, разжигал татарское озлобление против
Московского князя. Однако спустя год он был пойман и всенародно казнен в Москве
на Кучковом поле (Сретенка).
Вожинская битва, откуда татары побежали с позором, без оглядки, привела Мамая в страшную ярость. Он остановил бегущую рать и внезапно напал на Рязанскую область, опустошил ее из конца в конец. А Олег Рязанский, говорит летопись, ничего не ведал, не успел собраться, не приготовился и убежал за Оку, оставив свои города без всякой защиты.
Хан Мамай. Художник В.В. Маторин. 2004 г.
Мамай не мог забыть своего поражения
на Воже и готовился отмстить Москве, как не бывало со времен Батыя. Собравши
множество войска, даже по найму от бесермен, фряз, черкесов, буртасов и ясов, летом
1380 года стал со своим кочевьем на устье реки Воронежа, т. е. в пределах
Рязанской области. Рязанский Олег, не надеясь на свою силу и спасая себя,
конечно, должен был искать благоволения у Мамая или же стать заодно с великим
Московским князем и приготовиться к обороне вместе со всей Русью; но он избрал
первое и, войдя в союз с Мамаем, призвал к этому союзу и Ольгердова наследника,
литовского Ягайла. Для Москвы такой союз в действительности был страшен. С такой
тройной силой ей еще не приходилось бороться, и союзники были уверены, что
Московский князь убежит с княжения, а они разделят всю Залесскую землю надвое:
одна сторона пойдет к Вильно, другая – к Рязани. Но Москва вовремя узнала об
этих замыслах, не устрашилась и стала собирать войско. Великий князь с великой
любовью и со многим смирением призывал русских князей на общее дело. Однако
главным образом собирались только мелкие князья. Из крупных самолично никто не
пришел. Самая же крепкая помощь пришла с северными далекими князьями
белозерскими, устюжскими, ярославскими.
Наконец, явились в Москве и Мамаевы
послы, требуя выхода, какой давала Русь при древних царях, Узбеке и Чанибеке.
Значит, выход был значительно уменьшен стараниями той же Москвы. Великий князь
согласился уплатить выход, какой существовал теперь по уговору с самим Мамаем.
Послы уехали с этим словом; но митрополит присоветовал послать дары – золото и
серебро – с целью поближе разведать, как и что замышляют враги. Стало известно,
что Мамай не спешит с нападением, откладывая поход до осени, потому что к тому
времени обещал прийти Литовский князь.
Куликовская битва.
Миниатюра из лицевого «Жития прп. Сергия Радонежского». Конец
XVI в.
Это обстоятельство дало возможность и Москве собрать свои силы. В исходе августа и сам князь двинулся в поход, назначив сбор всей рати на Коломне. Пришли туда все земские силы Московской Руси, не одни полковые, военные, но и те, которые без смертоносного оружия созидали могущество и преобладание Москвы с первых времен. От Божиего храма пришло благословение и уверение в победе. Из Сергиева монастыря пришли два мужественных воина – Пересвет и Ослябя, умевшие и полки рядить. Из Москвы пришли гости, мужи-сурожане, 10 человек, избранные князем с особой целью, чтобы были свидетелями страшного события и могли бы рассказать о нем в дальних землях, ибо странствуют гостьбою из страны в страну и знаемы и в Ордах, и во Фрязах. Летописец даже поименовал их всех, стало быть, это были люди знатные и почитаемые в Москве. Собралась несметная рать, быть может, тысяч до четырехсот.
Боброк-Волынский Дмитрий Михайлович. Художник В.В. Маторин. 2004 г.
Полки сошлись на устье речки
Непрядвы, впадающей в верхний Дон, на Куликовом поле. После крупного и упорного
боя русские одолели. Мамай побежал, и
был к тому же настигнут, и побит царем Тохтамышем. Но победа досталась дорогой
ценою. После того оскудела вся Русская земля воеводами, и слугами, и ратными
людьми.
Куликовская победа равнялась
поражению, как справедливо замечают историки. Но она была полной и славной победой
Москвы, собственно, не над татарами, которых победить еще не представлялось возможности.
На Куликовом поле Москва одержала полную победу над домашним врагом, который
был посильнее татар, который больше всего и способствовал этому долговременному
порабощению земли татарскою Ордою. Москва победила здесь княжеское
разновластие, земскую
Памятник Димитрию Донскому на Куликовом поле, на Красном
холме. Арх. А.П. Брюллов. 1849–1850 гг. Рис. худ. Н. Каразина
На Куликовом поле народ узнал, что
Москва есть истинное средоточие и сердце Русской земли, истинный защитник,
оберегатель и устроитель земской тишины и политической независимости. В этом
поведении Москвы и скрывалась истинная причина ее политического повышения над
всеми остальными княжествами, из которых сильнейшие Тверь и Рязань в глазах же
народа выступали: одна – мятежником против общей тишины, другая – изменником
русскому делу. На этом Мамаевом побоище явились героями не сильные,
высокомерные и честолюбивые князья, а слабые владетели мелких отчин, не
помышлявшие о владычестве над землей, но помышлявшие только о службе родной
земле. И вот почему после этой достославной битвы московское личное дело борьбы
с Мамаем явилось делом общерусским. Все завистники и враги Москвы были
посрамлены как враги всей Руси. Житие Димитрия Донского прямо говорит, что
после победы «раскольники и мятежники его княжения все погибли, и иные страны
подклонились под его руки».
Царь Тохтамыш, разбивши Мамая,
поспешил послать послов к русским князьям с известием, что он сел в Орде на
царство, а своего соперника и их врага, Мамая, сокрушил. Князья тоже поспешили
отправить к нему своих послов с дарами и поминками; об этом летописец замечает,
что «после переговоров они учинили между собой великую любовь», вероятно,
союзный уговор, как вести себя с новым царем. У Татищева находим некоторые
подробности: князья поклялись, чтобы друг над другом ничего не искать; татарам
друг на друга не клеветать и на Русь их не наводить; а если на кого будет беда
от татар, всем стать заедино. Почин этого союза, несомненно, исходил от Москвы.
Царь отпустил княжеских послов с
пожалованием и со многою честью. Спустя год (1382) он послал нового посла в
Москву и ко всем русским князьям звать их в Орду. Посол со станицей татар в 700
человек дошел до Нижнего Новгорода, поворотил назад, чего-то испугавшись, и не
дерзнул идти в Москву. В Орде от того произошла большая смута и ярость. Этого
обстоятельства нельзя иначе объяснить как тем, что татары на пути, именно в
Нижнем, узнали что-либо о союзе против них всех князей. Быть может, здесь
участвовали своими советами и нижегородские князья. Это тем более вероятно, что
с того времени Тохтамыш жил в большой дружбе с Суздальско-Нижегородским князем
Димитрием Константиновичем. Сообразив обстоятельства, Тохтамыш вслед за тем
послал своих слуг в город Болгары (Казань) и повелел всех русских гостей
ограбить, а суда их с товарами препроводить к себе в Орду. Это он сделал с той
целью, чтобы через гостей не пришла на Русь весть о его замыслах. Он собрался
напасть именно на Москву только внезапно, чтобы никто о том не ведал. Но
Нижегородский князь уже узнал об этом и поспешил послать к хану своих сыновей.
Князья едва догнали царя уже в рязанских пределах, где князь Олег, спасая себя,
также явился пособником царя, указал ему броды и окольные пути на Москву мимо
рязанских волостей; рассказал, как без труда можно взять Москву и захватить
самого великого князя.
Наконец услышал и великий князь, что
приближается новая гроза. Эта весть была принесена к нему от некоторых
доброхотов, поборников Русской земли, живших для того нарочно в ордынских
пределах. Димитрий стал было собирать войско по-прежнему общей думой со всеми князьями.
Но на совете с князьями великий князь «уразумел, – говорит летописец, – во всех
князях и в боярах своих и во всей рати разнество и распрю». Князья не хотели
помогать Москве, потому что в самом деле был великий недостаток в войске:
оскудела Русская земля после Мамаева побоища. Но главная причина заключалась в
том, что многие, и притом наиболее сильные, питали вражду к Москве и,
по-видимому, радовались, что может прийти ей конец. Чувствуя свое бессилие, Московский
князь был в страхе и трепете и не знал, что начать. Он распустил собранные
дружины, а сам удалился в Кострому, а брат его Владимир – к Волоку Ламскому.
Тохтамыш между тем шел быстро, взял уже город Серпухов и приближался к Москве.
В Москве, оставленной князем без
защиты, поднялся великий мятеж. Одни хотели бежать; храбрые, по преимуществу
черный посад, хотели затвориться в осаду и потому не выпускали никого из
города, даже и митрополита, и великую княгиню. Начались разбой и грабеж. Бежавших
убивали, грабили их имения. Не страшились теперь и великих бояр, но на всех
огрызались с яростью. После долгой мольбы едва выпустили только митрополита и
великую княгиню с их двором, но их пограбили.
Настало буйство неимоверное. К
счастью, вскоре появился некий Литовский князь Остей, внук Ольгерда. Он укрепил
людей и город и сел в осаду с оставшимися боярами, с духовенством, с
сурожанами, суконниками, и прочими купцами, и со всеми посадскими. Буйная толпа
черни работала отважно и усердно; но Остей не сумел устранить и самого важного
обстоятельства. Толпа разбила княжеские и боярские погреба и упивалась
господскими медами допьяна. Пьяным было море по колено, и потому, когда под
городом появились татары, все встретили их не только храбро, но и с пьяным
высокомерием, стали ругаться и поносить татарскую силу, кричали: «Не устрашимся
поганых татар, город крепок, стены каменные, ворота железные!» Однако и в
пьяном виде народ исполнял свое дело в надлежащем порядке, обливая подступавших
татар кипятком, побивая их каменьями, стреляя в них из самострелов, а иные,
говорит летописец, и самые пушки пущали в дело. Один суконник, именем Адам со
Спасских ворот, из самострела убил даже одного ордынского славного князя и
привел в великую печаль самого Тохтамыша со всеми его князьями. Три дня стоял
царь под городом и взять его не мог. Он взял его лестью: завел переговоры,
говорил, что пришел не воевать с горожанами, а наказать только великого князя;
что если сдадутся, то всем будет пощада, и мир, и любовь. В этом уверяли и
клялись и нижегородские два князя, сыновья Димитрия Суздальского. Горожане
поверили, отворили ворота и были посечены все поголовно или уведены в плен.
Весь город был разграблен дочиста, иное сожжено, в том числе множество книг,
отовсюду снесенных для сохранения в осаду. В церквях до самых сводов навалены
были книги. Все накопленное богатство исчезло в один час. Нельзя было и счесть
всех потерь; мало сказать: «Тысячу тысяч», – замечает новгородский летописец.
Разорив Москву, Тохтамыш распустил
рать по всей Московской великокняжеской области. Видимо, он приходил наказать
только Московского князя. Тверской князь отправил к нему посла со многими дарами
и получил царский ярлык на безопасность. Однако царь всё-таки опасался
московских князей и, узнав, что Владимир Андреевич стоит у Волока, а Димитрий –
в Костроме, и, вероятно, скопляются полки, поспешил собрать свою рассыпавшуюся
рать, и поворотил в поле, обремененный награбленным бесчисленным богатством и
великим множеством пленных. При этом и Рязанский Олег все-таки не уцелел. По
навету суздальских князей, Тохтамыш повоевал и Рязанскую землю.
В этом событии нельзя узнать прежнюю
дальновидную и предусмотрительную Москву. Ее политический ум совсем исчез
именно от наставшей розни и трусости,
Кольчуга, найденная на Куликовом поле. XIV в. ГИМ
Двусмысленное, хотя и не прямо
враждебное Московскому князю поведение нижегородских и Тверского князей и
прямая вражда со стороны Рязанского князя сделали свое дело. Идя в Кострому,
Димитрий обошел мимо даже и Ростов, значит, опасался и служебных князей. Митрополит
Киприан, спасаясь от татар, перебрался в Тверь, где и основал свое пребывание,
что тоже было двусмысленно. И вообще поведение митрополита в это опасное время,
быть может, было главнейшей причиной не только княжеской, но и боярской розни.
Но москвичи скоро опомнились.
Несчастье над Москвой случилось 26 августа, а в сентябре великий князь ходил
уже на Рязанского Олега мстить ему за то, что провел на Москву Тохтамыша.
Рязанская земля была повоевана, пожжена и попленена. Хуже ей было, чем и от татарской
рати. Не были забыты и счеты с нижегородскими князьями.
Но в ту же осень (1382 год) Тверской
князь с сыном и с дарами отправился в Орду к Тохтамышу; пошел «не прямицами, но
околицею и не путями, опасаясь и таясь Московского князя», пошел искать себе великое
княжение. Вот и наиболее справедливое объяснение московского бедствия. Есть
известие, что Тверскому князю искать великого княжения посоветовал митрополит
Киприан, живший, как мы сказали, в Твери. Московский князь с трудом вызвал его
оттуда опять в Москву на время, так как он вскоре отправился в Киев. Летописи
рассказывают, что великий князь гневался на него именно за то, что не остался
сидеть в Москве в осаде.
Прошла зима. В Орде было опасно, и
потому весной 1383 года Московский князь поспешил отправить туда своего
старшего 13-летнего сына Василия вместо себя тягаться о великом княжении с
Тверским князем Михаилом; тягаться поехали, конечно, бояре.
Какой-то князь или царевич ордынский
долго смущал обоих истцов, обещая каждому великое княжение и говоря, что
склонит к тому хана непременно. Это была обычная уловка ордынских царей
выманивать у русских князей сколько возможно больше даров и выходов по поводу
их ссор и соперничества. На этот раз Москва не могла пересилить Тверь
богатством даров, ибо после Мамаева побоища и после Тохтамышева разоренья
сильно обеднела. Она пересилила и оправдалась только грамотою хана Чанибека,
которую Тохтамыш принял с великим почтением и по ней по-прежнему утвердил на
великом княжении Московского князя, разумеется, с твердым обещанием собрать с
земли и царев запрос. Он утвердил и Тверского князя, но только на его отчине,
давши ему такое объяснение: «Я улусы свои сам знаю. Каждый русский князь на
моем улусе, а на своей отчине; коли живет по старине да служит мне правдою, и я
его жалую. А что случилась неправда предо мною моего улусника, князя Димитрия
Московского, то я его поустрашил, и теперь он мне служит правдою, и я его жалую
по старине в его отчине. А ты поди в свою отчину, в Тверь, и служи мне правдою,
и я тебя жалую».
Москве очень дорого стоили эти
короткие рассуждения. Когда Тверской князь возвратился в свою отчину без
успеха, то во Владимир пришел из Орды лютый посол, именем Адам, за сбором дани
или царева запроса. Тяжкая и великая дань была по всему княжеству Московскому: собирали
с деревни, с двух-трех дворов по полтине и золотом, т. е. всякими драгоценными
вещами давали в Орду. И новгородцы по просьбе великого князя дали черный
бор.
В 1385 году суровейший князь Олег
Рязанский напал внезапно на Коломну, пограбил ее и захватил за себя. Была
послана против него рать, была крепкая битва, на которой погибло много
московских бояр и лучших мужей без успеха. Тогда Московский князь послал к
Олегу преподобного Сергия Радонежского и старейших бояр выпросить вечный мир и
любовь. Только один святой старец и успел укротить и утишить сурового князя.
Заключены был вечный мир и любовь из рода в род*.
__________________________
* В сентябре месяце 1386 года Московский князь посетил
Троицкий монастырь и его знаменитого основателя. Набожный Димитрий заставил
отслужить молебен, накормил братию, роздал милостыню, а потом обратился к
Сергию с просьбою, чтобы он принял на себя посольство в Рязань и уговорил бы
Олега к вечному миру. Лучшего посредника невозможно было выбрать. Роль миротворца
в те времена усобиц была одной из главных заслуг духовенства. И кто же мог
сильнее всех подействовать на упрямого рязанца своими увещаниями, как не
Сергий, о святости которого уже давно разглашала народная молва? Тою же осенью
он отправился в путь, сопровождаемый несколькими старшими боярами великого
князя. Прибыв к Переяславлю Рязанскому, игумен остановился возле города в
Троицком монастыре, переночевал здесь и на другой день поутру вступил в
княжеский дворец. По словам летописи, чудный старец долго беседовал с князем о
пользе душевной, о мире и о любви. Его тихие и кроткие речи произвели такое
впечатление на суровое сердце Олега, что он умилился душою, забыл свою вражду и
заключил с Димитрием вечный мир и любовь из рода в род. С великою честию и
славою после того воротился в Москву преподобный Сергий. С того времени
Димитрий и Олег, замечает тот же летописец, имели промеж себя великую любовь. К
сожалению, договорная грамота не дошла до нас. В следующем, 1387 году союз был
еще более скреплен родственными отношениями: сын Олега, Федор, женился на Софье,
дочери Донского. Мир 1386 года, заключивший собой ряд враждебных столкновений
Олега с Москвою, бесспорно, может служить самым сильным протестом против всех
нареканий, которым знаменитый князь подвергся со стороны северных летописцев и
их последователей. Этот мир особенно замечателен тем, что он в действительности
оправдал свое название вечного: с того времени не было ни одной войны не только
между Олегом и Димитрием, но и между их потомками. Место ожесточенной вражды
заступили родственные и дружеские отношения, при помощи которых Рязанское
княжество продлило свое политическое существование еще на целое столетие с
четвертью. Д. Иловайский.
Как только миновала опасность со
стороны Рязани, Москва подняла старые счеты с Великим Новгородом про Кострому и
про волжан.
Мы уже видели, в какой степени были
дерзки разбои новгородских ушкуйников. Несмотря на то, что Москва успела их
смирить в 1367 году, они при всяком удобном случае поднимались снова. Так, во
время походов и трудной борьбы с Тверью в 1371 году новгородские разбойники
взяли Кострому, а потом и Ярославль. Затем, в 1374 году, ушкуйники на 90 судах
пограбили Вятку; потом, спустившись вниз по Каме, взяли город Болгары, хотели
сжечь, но оставили, взяв 300 руб. выкупа. Отсюда, разделившись на два отряда, 50
ушкуев пошли вниз Волги к Сараю, а 40 – вверх и, дойдя до Бухова, пограбили
Мордовские земли, все Засурье и Маркваш. Затем, переехав Волгу, пошли на конях
к Вятке, грабя по Ветлуге.
В 1375 году, во время похода на Тверь
и разорения тверских волостей, новгородские разбойники в 70 ушкуях, 2000
человек, спустились рекою Костромою в Волгу, и после жестокой битвы опять взяли
Кострому, разграбили дочиста, людей увели в плен. Отсюда шла до нас. В
следующем, 1387 году союз был еще более скреплен родственными отношениями: сын
Олега, Федор, женился на Софье, дочери Донского.
Князь Олег Рязанский. XIX в. Фрагмент списка с «парсуны». XIV
в.
спустились к Нижнему, взяли город и сожгли; дальше повернули
в Каму для грабежа, воротились в Болгары (Казань), продали полон и пошли по
Волге к Сараю, разбивая и грабя гостей-купцов, своих же христиан. Они
спустились в самую Астрахань и отлично поторговали пленными. Астраханский князь
принял их очень дружелюбно и, обольстив своим расположением, напоил пьяными, а
затем избил всех до единого. Из их черепов в Астрахани была сооружена целая
мечеть.
Великий князь в 1386 году собрал
большую рать от двадцати девяти городов, составлявших ту промышленную и
торговую связь, в которой основным узлом была Москва. Каждый шел не за Москву,
но за свое личное дело, ибо препоны и затруднения в торговом движении по Волге
касались каждого города. Услыхав об этом, новгородцы запросили мира. Великий
князь не слушал и подвигался дальше к самому Новгороду. Вольные люди уже
готовились сесть в осаду и без жалости пожгли свои предместья, где при этом
сгорело 24 монастыря. Многое пожгла и пограбила и подступавшая рать. Впрочем,
великий князь не готовился на большое кровопролитие и потому, не дойдя 30 верст
до города, остановился. Новое посольство от новгородцев успело склонить его на
мир, который был заключен по старине, но с выдачей 8000 рублей, да, кроме того,
был отдан великому князю и черный бор. Из 8000 руб. новгородцы 3000
отдали своих, а 5000 доправили на заволочанах (двинянах), потому что и те
ходили на Волгу. Поплатившись дороже, чем следовало, Двинская земля оставалась
недовольною и самим Новгородом.
Так Москва обуздывала земское
своеволие. Известна политическая истина, что главная цель всякого правительства
есть безопасность жизни и имущества. Москва, руководимая промышленным земством
своей области, преследовала эту цель впереди всех других повсюду во всех случаях
и за то, конечно, много выигрывала в общем мнении народа. Москва явилась
совокупностью многих исторических и народных сил, в числе которых личная воля
ее князей занимает самое последнее место. К тому же ее князья по большей части
не отличаются никакими особыми личными талантами; все они люди здоровые, а
половина из них в политическом смысле положительно люди слабые. Герой Донской битвы
с Мамаем на смертном одре сам сознается, что он как родился, так и жил до
смерти на руках своих бояр, в их воле и в зависимости от них; что бояре были у
него не боярами, а князьями в его земле. И действительно, при Донском бояре,
можно сказать, на своих плечах вынесли Москву из всех опасностей, какие
скопились над ней и по случаю малолетства князя, и по случаю вновь поднявшейся
борьбы с Тверью, Литвою и с татарами. Вместо
Покровский собор (храм Василия Блаженного) на Красной площади
в Москве. Зодчие Барма и Постник. 1559 г.
над своими врагами, конечно, по той причине, что смуты и
беспорядки всегда еще больше развивают и укрепляют власть, и именно такую власть,
на которую народу можно надеяться, как на каменную стену. Но все-таки
властительство Москвы никогда не выступало из старого великокняжеского обычая и
притом всегда было ограничено договорными записями не только с независимыми, но
и со служебными князьями. Договор, устав составляли тогда живую основу
княжеских политических отношений. Договор с Тверью после полной над нею победы лучше
всего определяет характер и объем того самовластия, в котором так обвиняют
Москву иные историки.