ИЛЬЯ МУРОМЕЦ ИЗБАВЛЯЕТ ЦАРЬГРАД ОТ ИДОЛИЩА. По мотивам русских былин

Едет Илья по чистому полю. Вдруг видит — идет по степи калика перехожий, старчище Иванчище.

— Здравствуй, старчище Иванчище, откуда бредешь, куда путь держишь?

— Здравствуй, Илюшенька. Иду я, бреду из Царьграда, да не радостно мне там гостилось, нерадостен я и домой иду.

—  А что же там в Царьграде не по-хорошему?

— Ох, Илюшенька, все в Царьграде не по-прежнему, не по-хоро­шему: и люди плачут, и милостыни не дают. Засел во дворец у князя царьградского великан — страшное Идолище, всем дворцом завладел — что хочет, то и делает.

— Что же ты его клюкой не попотчевал?

— А что я с ним сделаю? Он ростом больше двух саженей, сам толстый, как столетний дуб, нос у него — что локоть торчит. Испугался я Идолища поганого.

    Эх, Иванчище, Иванчище! Силы у тебя вдвое против меня, а смелости и вполовину нет. Снимай-ка ты свое платье, разувай лапти-обтопочки, подавай свою шляпу пуховую да клюку свою горбатую: оденусь я каликою перехожим, чтобы не узнало Идолище поганое меня, Илью Муромца.

Раздумался Иванчище, запечалился:

— Никому бы не отдал я свое платье, Илюшенька. Вплетено в мои лапотки-обтопочки по два дорогих камня. Они ночью осенней мне дорогу освещают, жалко мне их в чужие руки отдать. Да ведь сам не отдам — ты возьмешь силою?

— Возьму, да еще бока набью.

Снял калика одежду стариковскую, разул свои лапотки, отдал Илье и шляпу пуховую и клюку подорожную. Оделся Илья Муромец кали­кою и говорит:

—  Одевайся в мое платье богатырское, садись на Бурушку-Косматушку и жди меня у речки Смородиной.

Посадил Илья калику на коня и привязал его к седлу двенадцатью подпругами.

— А то мой Бурушка тебя враз стряхнет, — сказал он калике пере­хожему.

И пошел Илья к Царьгороду. Что ни шаг — Илья по версте отмери­вает, скоро-наскоро пришел в Царьград, подошел к княжескому терему. Мать-земля под Ильей дрожит, а слуги злого Идолища над ним подсмеи­ваются:

— Эх, ты, калика русская нищая! Экий невежа в Царьград пришел. Наш Идолище двух сажен, а и то пройдет тихо по горенке, а ты стучишь-гремишь, топочешь.

Ничего им Илья не сказал, подошел к терему и запел по-каличьему:

— Подай, князь царьградский, бедному калике милостыню.

От Илюшиного голоса белокаменные палаты зашатались, из окон­ниц стекла посыпались на столах напитки расплескались.

Слышит князь царьградский, что это голос Ильи Муромца, — обра­довался, на Идолище не глядит, в окошко посматривает.

А великанище-Идолище кулаком по столу стучит:

— Голосисты калики русские! Я тебе, князь, велел на двор калик не пускать. Ты чего меня не слушаешь? Рассержусь — голову прочь оторву.

А Илья зову не ждет, прямо в терем идет. На крыльцо взошел — крыльцо расшаталось, по полу идет — половицы гнутся. Вошел в терем, поклонился низко князю царьградскому, а Идолищу поганому поклона не клал.

Сидит Идолище за столом, хамкает, по ковриге в рот запихивает, по ведру меду сразу пьет, князю царьградскому корки-объедки под стол мечет, а тот спину гнет, молчит, слезы льет.

Увидал Идолище Илью, раскричался, разгневался:

— Ты откуда такой храбрый взялся? Разве ты не слыхал, что я не велел русским каликам милостыню давать?

— Ничего не слыхал, Идолище, не к тебе я пришел, а к хозяину — князю царьградскому.

—  Как ты смеешь со мной так разговаривать?

Выхватил Идолище острый нож, метнул в Илью Муромца. А и Илья не промах был — отмахнул нож шапкой греческой. Пролетел нож в дверь, сшиб дверь с петель, вылетела дверь на двор да двенадцать слуг Идолища до смерти убила.

Задрожал Идолище, а Илья ему и говорит:

— Мне всегда батюшка наказывал: плати долги поскорей, тогда еще дадут.

Пустил он в Идолище шапкой греческой, ударился Идолище об сте­ну, стену головой проломил. А Илья подбежал и стал его клюкой оха­живать, приговаривать:

— Не ходи по чужим домам, не обижай людей, найдутся и на тебя старшие!

И убил Илья Идолище страшное, отрубил ему голову мечом и слуг его вон из царства прогнал.

Низко кланялись Илье люди царьградские.

— Чем тебя благодарить, Илья Муромец, русский богатырь, что избавил нас от плена великого? Оставайся с нами в Царьграде жить.

— Нет, други, я и так у вас замешкался; может, на родной Руси моя сила нужна.

Нанесли ему люди царьградские серебра и золота, и жемчуга, взял Илья только малую горсточку.

— Это, — говорит, — мной заработано, а другое нищей братии раз­дайте.

Попрощался Илья и ушел из Царьграда домой на Русь.

Около речки Смородиной увидал Илья Иванчища. Носит его Бурушка-Косматушка, о дубы бьет, о камни трет. Вся одежда на Иванчище клоками висит, еле жив калика в седле сидит, — хорошо, двенадцатью подпругами привязан.

Отвязал его Илья, отдал ему платье каличье. Стонет, охает Иванчище, а Илья ему приговаривает:

— Вперед наука тебе, Иванчище: силы у тебя вдвое против моей, а смелости вполовину нет! Не годится русскому богатырю от напасти бежать, друзей в беде покидать!

Сел Илья на Бурушку и поехал к Киеву.

А слава впереди него бежит.

Как подъехал Илья к княжескому двору, встретил его князь с кня­гинею, встретили бояре и дружинники, принимали Илью с почетом, с ласкою.

И пошел у них пир горой.

На том пиру Илью славили: «Честь и слава Илье Муромцу!»