РОСТОПЧИН ФЕДОР ВАСИЛЬЕВИЧ

Федор Васильевич Ростопчин

(1763—1826)

Сами Ростопчины считали своим родоначальником прямого потом­ка Чингисхана Ростопчу, выехавшего из Крыма в начале XVI в. и в кре­щении известного под именем Бориса Давыдовича. Ничем особым за триста лет служения русским государям Ростопчины не отличились. Отец Федора Васильевича — Василий Федорович — участвовал в Семилетней войне, вышел в отставку майором, безвыездно жил в своей деревне Ливны Орловской губернии. Там 12 марта 1763 г. и родился Ф.В. Ростопчин. Отец почти все средства тратил на образование и воспитание двух своих рано осиротевших сыновей. Вспоминая о своем детстве, Ф.В. Ростопчин писал потом в свойственной ему шутливой манере: «Меня обучали сразу целой куче вещей и разным языкам. Благодаря тому, что я обладал не­которой долей бесстыдства и шарлатанства, меня принимали порой за мудреца. Моя голова скоро превратилась в библиотеку, ключ от которой хранился у меня»1.

В десять лет Федора записали в лейб-гвардии Преображенский полк, и, числясь в полку, он был зачислен в Пажеский корпус, а в 1782 г., девятнадцати лет, был выпущен прапорщиком.

В 1786 г. Ф.В. Ростопчин взял отпуск для пополнения знаний за границей и уехал сначала в Германию, потом во Францию и, наконец, в Англию. За границей он не терял времени даром — посещал лекции в университетах, занимался частным образом математикой и фортифика­цией и, находясь в Лондоне, даже брал уроки бокса. Где бы Ростопчин ни был, он заводил плодотворные связи с аристократами, которые сохра­нял на протяжении долгих лет, а иногда и всей своей жизни.

Один из эпизодов заграничного турне потом очень помог карьере Ростопчина. Однажды он крупно выиграл в карты у немецкого офицера, барона, и тот, не имея необходимых для уплаты долга денег, предложил Ростопчину свою родовую коллекцию мундиров, оружия и оловянных солдатиков, славившуюся на всю Германию. Ростопчин согласился и вывез коллекцию в Петербург, наняв для этого целый обоз. В Петербурге слава о коллекции тут же облетела сначала его товарищей-преображенцев, затем офицеров других гвардейских полков и, наконец, дошла до Цесаревича Павла Петровича. Павел приехал к Ростопчину, осмотрел Коллекцию и не скрыл своего восхищения ею. Ростопчин тут же подарил коллекцию наследнику престола и тем завоевал его неизменную дружбу.

_____________________________                        

[1] РБС. Романова — Рясовский. Пг., 1918. С. 238.

Ростопчин вернулся в Россию в 1788 г. и тут же отправился на войну: сначала против турок, потом против шведов и потом снова против турок. Попав на глаза канцлеру графу А.А. Безбородко, приехавшему заклю­чать мир с турками в Яссы, Ростопчин вскоре стал одним из его деятель­ных сотрудников и повез в Петербург Екатерине II три последних про­токола мирной конференции, за что получил звание камер-юнкера в ран­ге бригадира.

Однако по-настоящему карьера Ростопчина пошла вверх, когда он попал в Гатчину камер-юнкером цесаревича Павла и, женившись на племяннице фаворитки императрицы графини А.Г. Протасовой фрейли­не Екатерине Петровне Протасовой, завязал дружбу и со старшим сыном Павла Александром Павловичем, будущим императором Александром I.

В день смерти Екатерины II Ростопчин по поручению Александра одним из первых известил о том Павла и вместе с ним приехал в Петербург. Здесь он был облечен абсолютным доверием нового императора, полу­чил на хранение его именную печать и по поручению Павла стал разби­рать бумаги покойной Екатерины II.

Тотчас же Ростопчин был пожалован в генерал-адъютанты и назна­чен членом военной коллегии. Он получил с интервалом в пять дней ордена Анны 2-й и 1-й степени, еще через день стал генерал-майором и, наконец, еще через неделю получил в подарок роскошный особняк на Миллионной улице — неподалеку от Зимнего дворца.

По случаю коронации Ростопчин получил от Павла 5 апреля 1797 г. орден Александра Невского и поместье в Орловской губернии с 473 душами. Ловко лавируя между императрицей Марией Федоровной и фаворитками Павла Нелидовой и Лопухиной, Ростопчин почти все время оставался в числе ближайших друзей Павла, выполняя самые важные и самые деликатные поручения императора. В конце 1800 г. Ростопчин стал фактическим министром иностранных дел, и после его «Мемориа­ла» об изменении русской внешней политики Павел принял резко враж­дебный курс по отношению к Англии. Однако следует заметить, что Ростопчин не раз удерживал Павла от необдуманных шагов во внешней политике, трижды разубедив Павла от объявления войны Пруссии и дважды — от разрыва дипломатических отношений с Англией.

28 июня 1799 г. Ростопчин был награжден орденом Андрея Перво­званного, и в то же время ему поручено было возглавить весьма важную и столь же деликатную службу по делам о бракосочетаниях в семье императора. Перед Ростопчиным заискивали не только русские придвор­ные, но и иностранные дипломаты: он был награжден четырьмя иност­ранными орденами, но оставался самим собой — бескорыстным, откро­венным и бесстрашным. А когда Павел предложил ему княжеский титул, то он попросил императора не делать этого, а дать его отцу — отставно­му старику майору — чин действительного статского советника, что Павел и сделал.

Но император отличался вздорностью, непредсказуемостью и мгно­венной переменчивостью в симпатиях и антипатиях. Место лучшего друга — Ростопчина — заняли возле него его брадобрей граф Кутайсов, воен­ный комендант Петербурга граф Пален и генерал-майор граф Аракчеев.

  20 февраля 1801 г., за три недели до убийства, Павел отправил Ростопчина со всей семьей в их подмосковное имение отставив от всех должностей. Тем не менее Ростопчин сохранял чувство искренней при­вязанности к Павлу и потому откровенно неприязненно отнесся к Алек­сандру I, зная о его соучастии в убийстве отца.

С 1801-го по 1812 г. Ростопчин жил в своем имении Вороново, время от времени напоминая о себе тем или иным способом: то затевая патрио­тическую литературную полемику, направленную против Наполеона и французского влияния в Рос­сии, то напрямую адресуясь к императору с предложением своих услуг в любом качестве, то напоминая о себе каким-либо экстравагантным поступ­ком, поражавшим воображе­ние московского дворянского общества, занятого беспре­рывными увеселениями, бала­ми, фейерверками, карточной игрой, дуэлями, волокитством, светским пустословием и раз­ного рода праздниками, стоив­шими кучу денег.

Во время этих бесконеч­ных пиров и увеселений про­делывались самые невероят­ные вещи. Героем одной из таких проделок стал и Ростоп­чин. Однажды Ростопчин при­слал на именины А.С. Не­больсиной огромный паштет1.

Именинница велела разрезать его, прежде чем подать на стол, и, когда пирог разрезали, из него вышел карлик с букетом незабудок и тортом в руках2.

Ростопчин был одним из самых богатых дворян Москвы. Его заго­родное имение Вороново стояло в ряду таких поместий, как Останкино и Кусково графов Шереметевых, как Архангельское, до 1810 г. принад­лежавшее княгине Голицыной и в этом году купленное у нее за 245 тысяч рублей князем Юсуповым.

Богатство, знатность, широкое гостеприимство, несомненный житей­ский ум, многообразные связи в свете, прежде всего в петербургском, и, конечно же, ярко выраженный патриотизм сделали Ф.В. Ростопчина фигурой заметной и авторитетной в среде московского дворянства. Как бы то ни было, но к 1812 г. Ростопчин приобрел не только в Москве, но и в России стойкую репутацию патриота, ненавистника Франции и Бона­парта.

_______________________

[1] Тогда паштетом называли круглый пирог из слоеного теста, начиненный мясом.

[2] Жихарев С.П. Записки современника. М. — Л., 1955. С. 68 — 69.

    Как только опасность новой, на сей раз большой, войны с Наполео­ном стала очевидной, Ростопчин уехал в Петербург, добился встречи с Александром и попросил царя позволить ему, «не избирая наперед ника­кого назначения или места, находиться при его особе»1. Александр лас­ково принял Ростопчина и предложил ему занять место престарелого Гудовича, стать московским военным генерал-губернатором.

    Чуть раньше этой встречи Александр получил от Гудовича прошение об отставке и 13 мая 1812 г. подписал указ о назначении Ростопчина в Москву. А 18 мая к этому указу было добавлено еще два: по первому Ростопчин получал чин генерала от инфантерии, по второму становился главнокомандующим2.

 * * *

В первые же дни своего пребывания на посту московского главно­командующего Ф.В. Ростопчин показал себя как человек доступный для всех и для каждого. Он серьезно и дотошно вникал в дела и жа­лобы, часто объезжал Москву и, заметив какой-либо непорядок, тут же устранял его. Чиновников, проявлявших нерасторопность, безду­шие, а тем более корыстолюбие, беспощадно карал. «Двух дней мне достаточно было, чтобы бросить пыль в глаза, что я неутомим и что меня видят повсюду»3.

    Особый интерес уделил он последним московским масонам, обратив не просто пристальное, но даже болезненное внимание на купеческого сына Верещагина, переведшего речь Наполеона в Дрездене перед князь­ями Рейнского союза и его же письмо к королю Пруссии, считая это враждебным актом Верещагина по отношению к России. Он даже попро­сил Александра приговорить Верещагина к пожизненной каторге или смерти, но Александр конечно же проигнорировал эти его просьбы.

Меж тем 12 июня 1812 г. «Великая армия» перешла Неман и начала вторжение в Россию. Ростопчин развернул необычайно бурную деятель­ность по подготовке Москвы к отражению неприятеля. Первым делом он стал опровергать сообщения об отступлении и неудачах русских войск, затем стал сочинять и печатать листовки с патриотическими призывами и сообщениями из штаба армии Барклая.

Перед приездом в Москву Александра Ростопчин растиражировал его манифест-воззвание в тысячах афишек, разъясняя цель приезда царя и его надежды на Москву и москвичей.

11 июля Ростопчин встретил Александра на пути в Москву в деревне Перхушково и вместе с ним въехал в столицу.

    Поздним вечером 11 июля Александр прибыл в первопрестольную и остановился в Кремле. На следующее утро Кремль заполнили тысячные толпы москвичей.

    В 9 часов утра царь вышел на Красное крыльцо и был встречен при­ветственными криками народа и звоном всех московских колоколен и церквей.

________________________

[1] Жихарев С.П. Записки современника. М. — Л., 1955. С. 262.

[2] Там же.

[3] Там же. С. 263.

Однако не только криками «Ура!» приветствовали Александра народ­ные толпы. Он слышал рядом с собою: «Веди нас, отец наш!», «Умрем или победим!», «Одолеем супостата!»

    Александр, сойдя с Красного крыльца, с трудом пробился сквозь густые толпы народа к Успенскому собору, где сейчас же начался моле­бен на одоление супостата и дарование победы русской армии. Все пос­ледующие дни царь был занят десятками важнейших дел по консолида­ции усилий всех государственных, общественных институтов и всех со­словий страны для отпора интервентам.

Портрет графа Ф.В. Растопчина

15 июля собрание московских дворян и купцов еще раз убедило Александра в том, что у него есть мощная поддержка и среди дворян, и среди купцов. А встреча с народом в Кремле свидетельствовала о том, что ремесленники, мещане и крестьяне так же решительно готовы встать на защиту Отечества, как и он сам. Дворяне обязались сдать в армию каждого десятого крепостного и сами почти все, кто был способен носить оружие, пошли на войну. Купцы, оказавшиеся 15 июля в Слободском двор­це, собрали менее чем за полчаса по подписке 2400 тысяч рублей.

    Вечером, во время ужина в Слободском дворце, растроганный при­емом москвичей Александр несколько раз повторил: «Этого дня я никог­да не забуду».

Во время пребывания в Москве Александр получил мирный договор о завершении войны с Англией, а по дороге в Москву, когда он 9 июля остановился в Смоленске, ему был вручен и мирный договор с Турцией, подписанный в Бухаресте Кутузовым и уже ратифицированный султа­ном.

Уезжая из Москвы в Петербург в ночь на 19 июля, Александр пору­чил Ростопчину продумать план эвакуации ценностей из Москвы. Между тем французы уже приближались к границам Московской губернии. А в это время в Москве вовсю развернулись работы по превращению города в стратегическую базу России. Там завершалось создание рекрутских депо, где готовились новобранцы, пополнялись арсеналы, создавались склады-магазины с обмундированием, фуражом и провиантом. Мастеро­вые Москвы изготовляли порох, сабли, пушечные ядра, патроны и пули, шанцевый инструмент, патронные ящики и походные фуры. Здесь шили мундиры, шинели, тачали сапоги, развертывали госпитали, распределяли по воспитательным домам солдатских детей.

Необычайный энтузиазм всех слоев московского общества привел к тому, что дворяне, способные носить оружие, почти все уходили в опол­чение и в армию. Кроме того, московское дворянство приняло решение сдать в ополчение каждого десятого крепостного. Самые богатые мос­ковские помещики — Демидов, Салтыков, Дмитриев-Мамонов — орга­низовали на свои деньги по полку и содержали их до конца войны. Всего же московские дворяне пожертвовали во время войны около трех милли­онов рублей, а купцы — более десяти миллионов.

Студенты университета, семинаристы, священники, поповичи, меща­не, ремесленники и прочие свободные люди шли в ополчение, состояв­шее из двенадцати полков общей численностью 30 тысяч человек. Одна­ко Ростопчин уверял Кутузова в том, что ему на помощь вот-вот отправится 80-тысячная «московская сила», но результат оказался почти в три раза скромнее.

8 августа 1812 г., после падения Смоленска, в чем единодушно обви­няли Барклая, Кутузов был принят Александром и получил рескрипт о назначении главнокомандующим. Через три дня, в воскресенье, отстояв молебен в Казанском соборе, Кутузов выехал из Петербурга в армию. Толпы стояли на его пути, провожая полководца цветами и громкими пожеланиями успеха.

На первой станции, в Ижоре, Кутузов встретил курьера из армии и распечатал письмо. В нем сообщалось о взятии французами Смоленска. «Ключ от Москвы взят!» — воскликнул Кутузов и велел ехать дальше. 17 августа он прибыл в деревню Царево Займище, где русская армия гото­вилась к генеральному сражению. Кутузов объехал войска, встретившие его бурным ликованием, и, взвесив все, приказал отступать.

В это же время началась активная эвакуация из Москвы огромной массы имущества. С 9 августа в столицу стали поступать первые обозы с больными и ранеными. Ростопчин тут же развернул сеть лазаретов, из которых самым большим стал Головинский дворец. Чтобы обеспечить раненых продовольствием, Ростопчин призвал москвичей делать добро­вольные пожертвования. «Они лежат в Головинском дворце. Я их осмот­рел, напоил и спать уложил. Ведь они за вас дрались, не оставьте их, посетите и поговорите. Вы и колодников кормите, а это государевы вер­ные слуги и наши друзья — как им не помочь»1.

Одновременно начались погрузка и вывоз сотен тысяч канцелярских и судебных дел из архивов Сената и судов всех инстанций, архива Ми­нистерства иностранных дел, коллегий и десятков присутственных мест. Кроме того, вывозилось казенное имущество из Оружейной палаты, Патриаршей ризницы, из московских церквей и монастырей. Ростопчин сумел собрать из незанятых французами уездов Московской губернии более 50 тысяч подвод, но их все равно не хватало, и потому многое было оставлено в Москве.

Навстречу русской армии вывозилась мука и крупа, шанцевый инст­румент, боеприпасы, но подвод на все это оказалось недостаточно, и Кутузов требовал и требовал помощи.

22 августа армия Кутузова подошла к селу Бородино и тут же начала укреплять избранную для генерального сражения позицию. А 26-го в половине шестого утра началась одна из величайших битв всемирной военной истории. Всем известен и ее исход: в полночь с 26 на 27 августа русская армия оставила позиции и отошла за Можайск, первый на ее пути уездный город Московской губернии. Отступая к Москве, Кутузов не терял надежды соединиться с «московской силой», но ее все не было. 28 августа в деревне Крутицы войскам был зачитан приказ Кутузова, в котором говорилось: «Мы дадим ему [неприятелю] конечный удар. Для сего войска наши идут навстречу свежим войскам, пылающим тем же рвением сразиться с неприятелем»2.

_________________________

[1] Жихарев С.П. Записки современника. С. 274.

[2] Балязин В.Н. Михаил Кутузов. М., 1991. С. 173.

Однако резервов все не было, и последующие его письма к Ростопчину стали заканчиваться фразой: «Ради Бога, прошу помощи скорейшей»1.

В ночь на 31 августа армия получила приказ выступать к Москве, и вскоре ее авангард остановился у Дорогомиловской заставы, пра­вый фланг расположился у деревни Фили, а левый опирался на Воро­бьевы горы.

За три дня до этого, 28 августа, в Москву вошли обозы с ранеными под Бородино. Как писал об этом очевидец происходящего офицер С.Н. Глинка, «гробовая равнина Бородинская вдвигалась в стены Мос­квы в ужасном, могильном своем объеме». Раненых раскладывали на плащах, шинелях, на соломе и прямо на земле на Смоленском рынке. «Обыватели, — писал Глинка, — спешили обмывать запекшиеся их раны и обвязывали и платками, и полотенцами, и бинтами из разре­занных рубашек»2.

    А потом раненых стали разносить по домам, ибо уже к 28 августа было так много пустых и брошенных домов, что в них легко размести­лись многие тысячи покалеченных солдат и офицеров. Через день мос­квичи пришли в великое смятение: стали разбивать кабаки, собираться толпами, требуя от начальства вести их навстречу неприятелю. Из арсе­налов начали выдавать оружие, но никто добровольцев не организовал, и они напрасно от восхода солнца до заката прождали московского глав­нокомандующего, который в афишках, расклеенных накануне, обещал возглавить горожан и повести их «на супостата».

    Вместе с тем Ростопчин приказал отрезать веревки у церковных ко­локолов, чтобы не ударили в набат, призывая к грабежам и бунту. Он же приказал закрыть все питейные дома, винные лавки и погреба и запретил продажу вина. Сколь ни справедливы были эти меры, они вызвали у московской бедноты недовольство Ростопчиным.

    Таким было положение в Москве перед тем, как к городу подошла отступающая русская армия.

А 1 сентября в деревне Фили в избе, где остановился Кутузов, состо­ялся военный совет, на котором было принято решение сдать Москву Наполеону без боя. И хотя решение это было принято прежде всего благодаря Кутузову, самому ему было тяжелее всех. «Старый фельдмар­шал, — пишет историк Н. А. Троицкий, — не хуже любого из своих генералов понимал, что значит Москва для России. Давно ли он прямо говорил и писал Ростопчину и самому царю, что считает своим долгом «спасение Москвы», что «с потерею Москвы соединена потеря России»! Теперь же, оставленный без подкреплений, он лучше чем кто-либо ви­дел, что спасти Россию можно, только пожертвовав Москвой, и глубоко переживал тяжесть такой жертвы: несколько раз за эту ночь слышали, что он плачет. Для русского народа в то время подлинной столицей была Москва.

_______________________ 

[1] Балязин В.Н Михаил Кутузов. М., 1991. С. 174.

[2] Глинка С.Н. Записки об 1812 годе Сергея Глинки. СПб., 1836. С. 52—53.

Поэтому русская армия восприняла решение оставить Москву болезненно. «Какой ужас, какой позор, какой стыд для русских!» — писал в те дни своей супруге генерал Д. С. Дохтуров... Солдаты плакали, ворчали: «Лучше уж бы всем лечь мертвыми, чем отдавать Москву!» — и досадовали на Кутузова: «Куда он нас завел?»1

    2 сентября армия пошла через Москву. Вместе с нею двинулись через все московские заставы — северные, восточные и южные — многие тысячи телег и экипажей, десятки тысяч горожан, покидавших город пешком. Это движение напоминало гигантское человеческое половодье, хлынувшее враз по всем площадям, рынкам и переулкам. Кутузов еще не знал, сколь велико недовольство москвичей против него, и сначала по­ехал через город верхом, но потом пересел в карету и попросил своего адъютанта князя А.Б. Голицына проводить его из Москвы «так, чтоб сколько можно ни с кем не встретились»2.

    Организацию прохода войск через город Кутузов поручил Барклаю. Он дал ему этот приказ сразу же после совета в Филях 1 сентября, и тогда же Барклай написал Ростопчину: «Армии выступают сего числа ночью двумя колоннами, из коих одна пойдет через Калужскую заставу, а другая пойдет через Смоленскую... Прошу Вас приказать принять все нужные меры для сохранения покоя и тишины как со стороны оставших­ся жителей, так и для предупреждения злоупотребления войск, расстав­ляя по всем улицам полицейские команды. Для армии же необходимо иметь сколь можно большее число проводников, которым все большие и проселочные дороги были б известны»3.

    Ростопчин быстро и четко выполнил приказ, и дисциплина при про­ходе войск через Москву была строжайшей. Барклай провел в седле 18 часов и выехал из Москвы с последним отрядом в 9 часов вечера. Вместе с ним выехал из Москвы и Ростопчин. Как генерал-губернатор Москвы, Ростопчин считал своим долгом быть при армии, пока она будет нахо­диться в пределах Московской губернии. И уже вечером 2 сентября сол­даты и офицеры отступающей русской армии увидели на горизонте заре­во московского пожара...

* * *

Перед тем как покинуть Москву, Ростопчин совершил поступок, ко­торый многие потом не могли понять, но оценивали как неоправданно жестокий и бессмысленный. В 10 часов утра 2 сентября он вышел из своего дома на Большой Лубянке, 14, к огромной толпе, собравшейся, чтобы узнать у самого главнокомандующего, на самом ли деле будет сдана Москва. Чтобы отвлечь их внимание и направить страсти собрав­шихся в другое русло, Ростопчин приказал привести арестованного нака­нуне купеческого сына Верещагина и еще одного узника — учителя фехтования француза Мутона. И здесь, указывая с балкона своего дома на Верещагина, Ростопчин стал кричать, что он — единственный из москвичей, предавший Отечество, и вслед за тем приказал двум драгун­ским унтер-офицерам зарубить его саблями. Между тем Верещагин ни о какой измене даже не помышлял.

_____________________________ 

[1] Троицкий Н.А. 1812. Великий год России. М., 1988. С. 186.

[2] Военский К.А. Отечественная война 1812 года в записках современников. СПб., 1911. С. 70.

[3] Дубровин Н.Ф. Отечественная война в письмах современников (1812—1815 гг.). СПб., 1882. С. 118—119.

 Верещагин упал, не произнеся ни сло­ва, и был растерзан собравшейся здесь толпой. А Мутона Ростопчин отпустил, сказав: «Я оставляю тебе жизнь. Ступай к своим и скажи им, что несчастный, которого я наказал, был единственный из русских из­менник своему Отечеству».

Сумев таким образом отвлечь внимание от самого себя, Ростопчин пробежал в задние комнаты, по черной лестнице выскочил во двор и, поспешно сев в карету, уехал. Избежав непосредственной опасности, Ростопчин выехал на улицы Москвы и помчался к ближайшей от него Серпуховской заставе, чтобы как можно скорее покинуть город.

В то время как русская армия выходила из Москвы на Рязанскую и Владимирскую дороги, через Дорогомилово и Арбат на улицы первопре­стольной входила армия Наполеона. Сам же император в два часа дня въехал со свитой на Поклонную гору и, охватив взглядом панораму Москвы, воскликнул: «Вот наконец этот знаменитый город!» Наполеон стал ждать депутации, чтобы получить ключи от города и провести це­ремонию капитуляции, но никто не явился, и он поехал по Арбату, ди­вясь тому, что город пуст и на улицах нет никого. Он доехал до Кремля, въехал в Кремль и, так никем и не встреченный, остановился в резиден­ции русских царей.

И с первых же минут к нему стали поступать рапорты, что в Москве находятся огромные запасы муки и сахара, вина и водки, склады с сук­ном и полотном, мехами и кожами.

Но не прошло и нескольких часов, как появились другие доклады: в разных местах города один за другим вспыхивают пожары, и, судя по тому, сколько их, это не дело одиночек, но заранее спланированная и организованная акция.

А когда еще до сумерек Наполеон поднялся на кремлевскую стену, он увидел уже вовсю разбушевавшийся пожар.

Он не знал, что утром 2 сентября Ростопчин приказал полицейскому приставу П. Вороненко «стараться истреблять все огнем», и пристав с вверенными ему людьми исполнял этот приказ «в разных местах по мере возможности до 10 часов вечера»1. В тот же день, оставляя Москву, Кутузов приказал сжечь все склады и магазины с жизненно необходимы­ми припасами и оружием.

Историков более полутора веков интересовал и волновал вопрос: «Кто сжег Москву в 1812 году?» И литература, посвященная этой проблеме, велика. Но, по сути дела, все авторы делились на два лагеря: тех, кто винил в московском пожаре французов и их союзников, и тех, кто дока­зывал, что поджигателями были сами москвичи. Сегодня этот вопрос решен бесповоротно: за исключением нескольких частных случаев, Москва была сожжена русскими. В том, что по приказам Кутузова и Ростоп­чина из Москвы были вывезены все «огнегасительные снаряды» и более двух тысяч пожарных покинули город, прямо признавались оба главно­командующих — и армии, и столицы2.

_____________________________ 

[1] Троицкий Н.А. 1812. Великий год России. М., 1988. С. 189.

[2] Там же. С. 190.

     Вывозя в спешке противопожарное оборудование, Ростопчин оста­вил в Москве 156 пушек, 75 000 ружей, 40 000 сабель, 27 000 ядер — всего стоимостью более чем на два миллиона рублей. Но хуже всего то, что в Москве было брошено более 25 тысяч раненых, из которых несколько тысяч сгорели в огне московского пожара1. И Кутузов, и Ро­стопчин шли на сожжение Москвы сознательно. Через месяц после по­жара, 5 октября, когда в ставку русского главнокомандующего прибыл на переговоры представитель Наполеона Лористон, Кутузов сказал ему: «Я хорошо знаю, что это сделали русские. Проникнутые любовью к Родине и готовые ради нее на самопожертвование, они гибли в горящем городе»2.

    Вторя ему, герой войны 1812 г. генерал А.П. Ермолов писал: «Соб­ственными нашими руками разнесен пожирающий ее пламень. Напрасно возлагать вину на неприятеля и оправдываться в том, что возвышает честь народа»3.

Пожар Москвы продолжался шесть дней. Из первоначальных его очагов, вспыхнувших одновременно в Каретном ряду, на Гостином дворе и в Замоскворечье, огонь мгновенно перебросился в соседние районы, и вскоре пожар бушевал по всему городу, уничтожив около двух третей Москвы. На конец 1811 г. в Москве числился 9151 жилой дом, из них было 6854 деревянных и 2567 каменных. После пожара уцелело 2100 деревянных домов и 626 каменных. Из 329 церквей уцелела лишь 121.

Сгорели многие дворцы. Погибла лучшая в России библиотека графа Д.П. Бутурлина в Лефортово, библиотека Московского университета, как и сам университет, и его пансион, собрание картин А.Г. Орлова в Донском монастыре и многое иное. 4 сентября Наполеон со своей свитой с большим трудом вышел из Кремля. «Нас окружал океан пламени, — писал потом Ф.П. Сегюр, военный публицист и генерал. — Мы шли по огненной земле, под огненным небом, между огненных стен»4.

6 сентября Наполеон писал жене: «Я не имел представления об этом городе. В нем было 500 дворцов, столь же прекрасных, как Елисейский, обставленных французской мебелью с невероятной рос­кошью, много царских дворцов, казарм, великолепных больниц. Все исчезло, уже четыре дня огонь пожирает город. Так как все неболь­шие дома горожан из дерева, они вспыхивают, как спички. Это губер­натор и русские, взбешенные тем, что они побеждены, предали огню этот прекрасный город... Эти мерзавцы были даже настолько предус­мотрительны, что увезли или испортили пожарные насосы»5. Лишь 8 сентября, когда пожар утих, Наполеон вернулся в Кремль, спасенный от огня гвардией.

Потом подсчитали, что ущерб, нанесенный Москве пожаром, превы­шал 300 миллионов рублей.

_____________________________

[1] Троицкий Н. .4. 1812. Великий год России. М., 1988. С. 190.

[2] Там же. С. 191.

[3] Там же.

[4] Там же. С. 194.

[5] Вопросы истории. 1966. № 4. С. 43.

Ростопчин же, покинув вместе с армией Москву, поехал сначала в Красную Пахру, а потом в свое имение Вороново. Приехав в Вороново, расположенное на Старой Калужской дороге, он объявил о своем наме­рении сжечь имение и конный завод, там находящийся. Крепостным он велел уходить из деревни, а сам прибил на двери церкви записку, напи­санную по-французски: «Восемь лет украшал я это село, в котором на­слаждался счастьем среди моей семьи. При вашем приближении обыва­тели, в числе 1720, покидают свои жилища, а я предаю огню дом свой, чтобы он не был осквернен вашим присутствием. Французы! В Москве оставил я вам мои два дома и движимости на полмиллиона рублей, здесь найдете вы только пепел»1. Затем переехал он в Тарутино, но вскоре же уехал в Ярославль. Однако еще по дороге туда, во Владимире, он узнал, что Наполеон ушел из Москвы. Ростопчин тотчас же поехал в Москву и нашел дом свой на Большой Лубянке целым и невредимым. Он немед­ленно принялся за наведение порядка в городе, занявшись прежде всего доставкой продовольствия, прекращением грабежей и борьбой с возмож­ными эпидемиями. Начались работы по уборке трупов, по перезахороне­нию десятков тысяч тел в более глубокие могилы. То же самое продела­но было и на Бородинском поле, где захоронения производились наспех, и потому могилы также были неглубокими. Кроме того, на Бородинском поле было сожжено 58 630 людских и 32 765 конских трупов2.

Большое внимание Москве и ее жителям, пострадавшим от пожара, уделял и сам император. Как только французы ушли из города, Алек­сандр занялся решением нелегких проблем сожженной столицы. 11 но­ября 1812 г. Александр писал Ростопчину: «Обращая попечительное внимание наше на пострадавших жителей московских, повелеваем Вам немедленно приступить к призрению их и к поданию нуждающимся всевозможной помощи, возлагая на Вас обязанность представлять нам о тех, которые наиболее претерпели»3.

А 8 декабря 1812 г., накануне отъезда из Петербурга в действующую армию, Александр послал Ростопчину подробное письмо-распоряжение, которым поручал ему сделать следующее: немедленно собрать достовер­ные сведения о числе пострадавших от войны жителей Москвы и губер­нии и об их нынешнем положении; сообщить свои соображения о том, каким образом следует помочь им; как помочь беженцам, оказавшимся без средств к существованию и без крыши над головой, имея в виду прежде всего не допускать большого скопления их в избах, а разделить их с помощью земской полиции таким образом, чтобы избежать тесноты, которая, кроме всего, чревата возникновением болезней и эпидемий4.

К концу 1812 г. в Москву вернулось 64 тысячи жителей, столица начала быстро застраиваться, уцелевшие здания ремонтировались, и од­них только лавок было построено более трех тысяч.

_____________________________

 [1] РБС. Романова — Рясовский. Пг., 1918. С. 287.

[2] Там же. С. 288.

[3] Сборник Археологического института. Кн. 2. С. 60.

[4] Там же. С. 61.

      За несколько месяцев был в основном восстановлен и Кремль. К концу декабря 1812 г. возобновили работу почти все присутственные места, началась регулярная работа почты, император ассигновал на помощь московским погорельцам-беднякам два миллиона рублей. И уже нахо­дясь в заграничном походе, писал он 14 февраля 1813 г. из Калиша о необходимости создать в Москве Комиссию для строений, чтобы ликви­дировать последствия пожара 1812 г., и «быть Комиссии сей под глав­ным начальством Главнокомандующего в сей столице»1. И в тот же день во втором письме Александр известил Ростопчина, что дал указание министру финансов отпустить 2050 тысяч рублей для покупки хлеба казенным (т. е. государственным) крестьянам Московской губернии, «потерпевшим разорение от нашествия неприятеля»2.

Распоряжение Александра о создании Комиссии для строения Моск­вы было выполнено очень быстро. Уже 26 мая комиссия собралась на первое заседание. Для ее деятельности правительство отпустило пяти­миллионную беспроцентную ссуду с рассрочкой на пять лет. Комиссия заняла здание так называемых Сверчковых палат в Успенском (ныне Сверчковом) переулке, где с 1775 г. помещался Каменный приказ, про­изводивший контроль за осуществлением генерального плана Москвы. В 1782 г. его функции стала выполнять Управа благочиния. Главным на­чальником комиссии был московский главнокомандующий, а директо­ром — князь М.Д. Цицианов. В руководство комиссии — так называе­мое присутствие — входили ведущие архитекторы Москвы: О.И. Бове, В. Балашов, А.Г. Григорьев, В.И. Гесте и другие, старшие чиновники. Исполнительная деятельность комиссии осуществлялась через чертеж­ную, состоявшую из двух отделений: землемерного и архитектурного. Комиссия подготовила планы застройки отдельных частей Москвы, пла­ны площадей и улиц, набережных и переулков, разрабатывала и утверж­дала проекты фасадов зданий, строго контролировала ход застройки го­рода.

20 московских полицейских частей, представлявших собою террито­риальные единицы, в каждую из которых входило от 200 до 700 домов, были подчинены в отношении застройки четырем строительным участ­кам. Во главе каждого из них стоял архитектор с четырьмя помощника­ми. Для того чтобы городу была придана некая архитектурная целост­ность и гармония, комиссия наладила производство колонн, дверей, окон­ных рам, лепнины, особо строго следя за оформлением фасадов. Комис­сия имела пять кирпичных заводов, ей подчинялись несколько строи­тельных батальонов, солдаты которых участвовали в основном в каче­стве подсобных рабочих, помогающих квалифицированным строителям-мастерам.

Комиссия просуществовала до 1843 г., однако при Ростопчине она только-только начала свою деятельность, так как Федор Васильевич пробыл главнокомандующим лишь до 30 августа 1814 г.

 _______________________

[1] Сборник Археологического института. Кн. 2. С. 62.

[2] Там же. С. 63—64.

   В самом конце 1812 г., когда остатки армии Наполеона ушли за Неман, Ростопчин устроил большую праздничную иллюминацию, от чего моск­вичи уже изрядно отвыкли. Меж тем из-за пережитых волнений и не­скольких месяцев скитаний и бивачной жизни, к чему Ростопчин не был приучен, у него сильно ослабло здоровье и начались частые обмороки. Возвратившись в Москву, он стал главным объектом критики за москов­ский пожар и ее разорение. Ростопчин сильно похудел, стал необычайно раздражительным, у него начались бессонница и частые приступы ипо­хондрии. В середине июля 1814 г. Александр вернулся из Парижа и получил множество жалоб на Ростопчина. 30 августа император принял его отставку, назначив членом Государственного Совета и сохранив зва­ние состоящего при особе государя. На место Ростопчина был направлен генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов.

Здоровье Ростопчина все ухудшалось. 16 мая 1815 г. Ростопчин уехал на лечение за границу, где неожиданно для себя был встречен востор­женно как человек чести и великий патриот. Ни в одной гостинице не брали с него платы, его осаждали художники и журналисты, а муници­палитет Ливерпуля назвал его именем одну из площадей города. Этот прием так растрогал графа, что в 1817 г. он решил навсегда остаться в Париже, но семейные неурядицы сделали его жизнь несчастной: жена перешла в католичество, сын, кутила и картежник, попал в долговую тюрьму, дочь сильно заболела. Ростопчин решил возвратиться в Россию, надеясь, что воздух родины исцелит больную. Собравшись уезжать, он написал две книги: «Правда о пожаре Москвы» и «Воспоминания о 1812 годе». Но первая книга вышла в Париже на французском языке, а вторая так и не увидела света.

Переезд в Москву не улучшил положения Ростопчина. 1 марта 1825 г. в Москве умерла его дочь, а 26 декабря у него случился апоплексический удар. 16 января 1826 г. он умер и был похоронен в Москве на Пятницком кладбище (ныне Крестовское кладбище в районе Рижского вокзала).

Как мы уже знаем, после отставки Ростопчина московским главноко­мандующим стал герой Отечественной войны 1812 г., генерал от кавале­рии Александр Петрович Тормасов.

Из книги: Вольдемар Балязин.

Императорские наместники Первопрестольной. 1709—1917. 
— М.: Тверская, 13. 2000.  — 496 с., ил. С. 251—263.