ПРОМЫСЕЛ БОЖИЙ ВО ВСЕМИРНОЙ ИСТОРИИ РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО. ПРОТОИЕРЕЙ ГРИГОРИЙ ДЬЯЧЕНКО

 1. Следы промысла Божия в древней истории народов

Обратимся прежде всего к библейской истории. Возьмем пример братьев Иосифа. Лично они одушевлены были одной целью — отделаться от сво­его брата Иосифа, любовь к которому со стороны их престарелого отца возбуждала в них неукротимую зависть. И они действительно достигли своей цели, когда продали бедного юношу измаильтянам, в свою оче­редь, измаильтяне выгодно перепродали купленного ими юношу на бе­регах Нила и, следовательно, тоже достигли своей цели. Ни те, ни другие не сознавали, что они достижением своих целей содействовали какой-то высшей цели, а в частности, для братьев эта высшая цель была даже и не­желательна, если бы даже они и сознавали ее. Проявив крайнее бесчело­вечие к своему брату, они более всего, конечно, желали, чтобы уже ни­когда не встречаться с ним, а тем менее в таких условиях, при которых они оказались бы в зависимости от него. А между тем, все так именно и случилось. Продавая Иосифа измаильтянам, они несознательно испол­няли высшую волю Промысла, который направлял свой избранный род в Египет, чтобы там он, воспитавшись в недрах самого цивилизованного народа в мире (притом без опасения слиться с ним, потому что египтяне сильно чуждались всех других народов, как нечистых), мог возрасти в це­лый народ, чтобы затем занять свое всемирно-историческое положение в человечестве в качестве света для него. Конечно, Бог, как всемогущий распорядитель судеб лиц и народов, мог достигнуть этой цели и прямо — повелев, например, Иакову переселиться в Египет. Но тогда всемогуще­ство Божие действовало бы прямо подавляющим образом и историчес­кий процесс был бы просто механическим. Между тем, в действительно­сти событие совершилось так, что в нем частные человеческие цели, до­стигаемые собственным самоопределением человека, привели к высшей цели совершенно свободно, и потому исторический процесс в данном случае получает характер нравственный. А такой только процесс и может быть назван вполне историческим, в отличие от процесса механическо­го — в неодушевленном или одушевленном, но не разумном мире. Пре­восходство нравственного процесса над механическим заключается в том, что он именно представляет из себя систему воспитания. Ведь сущ­ность и задача воспитания в том и состоит, чтобы, предоставляя челове­ку уклоняться от высшей цели, тем самым предоставлять ему возмож­ность опытом познавать результаты своих действий, а в конце концов, приводя человека к определенной цели, давать ему полную возможность оценить свои предшествовавшие действия с высшей, нравственной точки зрения и таким образом подвергнуть их беспристрастному суду и собст­венной совести, и истории. Можно себе представить, какой великий урок вынесли братья Иосифа из всех перипетий их встречи со своим некогда проданным братом, когда он явился пред ними в качестве великого вла­стелина могущественной монархии, как громко говорила в них совесть, воспроизводя пред ними некогда содеянное ими злодеяние: недаром они и после опасались, как бы Иосиф не вздумал отомстить им (Быт. 50,15) за причиненное ему некогда зло. Но Иосиф в своем ответе им торжест­венно выразил принцип исторического процесса с высшей провиденци­альной точки зрения, когда сказал им: «Не бойтесь: ибо я боюсь Бога. Вот, вы умышляли против меня зло; но Бог обратил это зло в добро, что­бы сделать то, что теперь есть: сохранить жизнь великому числу людей» (ст. 19, 20). Последнее выражение имеет особенно знаменательный смысл: продавая Иосифа, братья тем самым совершали нечто вроде уби­ения его — по крайней мере, для себя и отца; а между тем, это бескровное убийство в конце концов привело к тому, что через него спасена была жизнь не только самих братьев во время голода, но и жизнь целого наро­да в Египте — во время знаменитого семилетнего голода.

Конечно, чтобы мог быть достигнут этот великий результат, должен был совершиться целый ряд промежуточных событий, которые с известной точки зрения кажутся совершенно случайными. В самом деле, может показаться случайным, что, когда братья раздумывали, как им отделаться от Иосифа, на горизонте показался караван измаильтянских купцов, ко­торый и навел братьев на мысль воспользоваться этим случаем. Случай­но, по-видимому, измальильтяне продали Иосифа придворному сановни­ку Потифару, в доме которого ему пришлось встретиться с сомнительной нравственности госпожой, которая притом, после известной неудачи в до­cтижении своей цели, оклеветала невинного юношу и конечно, с бессер­дечной злобой обманувшейся в своих низких расчетах женщины, настоя­ла на том, чтобы Потифар подверг его беспощадному наказанию, лишив свободы через заключение в тюрьму. Все это по видимости случайно, и с простой человеческой точки зрения тут нет ничего провиденциального. Но, как говорит Боссюэт, то, что в наших глазах есть случай, в действи­тельности есть преднамерение высшего Разума. И действительно, если мы возьмем этот факт во всем его объеме, то увидим, как все эти случай­ности составили из себя поразительную цепь фактов, необходимо привед­ших к той конечной цели, которая имелась в виду. Ведь не покажись в этот самый день измаильтянский караван, озлобление братьев могло бы привести и прямо к убийству Иосифа. Затем, продай измаильтяне Иосифа не Потифару, а какому-нибудь заурядному египтянину, весь последую­щий ряд событий не совершился бы: Иосиф не встретился бы со сласто­любивой госпожой, не ввергнут был бы в привилегированную темницу, не встретился бы там с подвергшимися немилости сановниками фараона, не истолковал бы им снов, о нем не доведено было бы до сведения фара­она, он не сделался бы министром Египта, не сделал бы хлебных запасов во время урожаев и погиб бы сам во время наступившего голода, а вместе с ним погибли бы его братья, его престарелый отец и масса египетского народа. Если же все это случилось как раз наоборот, то все эти случайно­сти ясно свидетельствуют, что в основе их действовала высшая Разумная сила, сумевшая примирить то, что на простой взгляд кажется случаем, с тем, что даже и на простой взгляд уже оказывается разумной необходимо­стью. И эта сила, конечно, есть не что иное, как промыслительная воля Божия, все направившая к предопределенной цели таким путем, который нисколько не затрагивал личного самоопределения действовавших в этом сложном событии людей. Утверждать после этого, что здесь совершилась простая игра случайностей (как должна утверждать всякая теория, не Бог в частной и всемирно-исторической жизни рода человеческого признающая идеи Промысла), значило бы утверждать, что из случайно взятой и брошенной на воздух глины может когда-нибудь «случайно» об­разоваться какое-нибудь художественное скульптурное произведение.

При посредстве совершенно такого же ряда «случайностей» состоя­лось и освобождение выросшего на берегах Нила избранного народа от рабства египетского. В самом деле, народ, который предназначался быть носителем великой истины искупления для распространения ее в чело­вечестве, видимо погибал в Египте: жестокий деспотизм фараонов изоб­ретал все новые и новые тягости, чтобы подорвать силы молодого наро­да, сокрушить его жизненность и превратить в своего вечного дарового раба. Издан был даже кровожадный закон об умерщвлении всех ново­рожденных мальчиков, и конечно только безнадежное отчаяние Амрама и Иохаведы подсказало им мысль — положить своего новорожденного сына в корзинку и спустить ее в реку в чащу папирусного камыша, что­бы он, если уже погибать ему, лучше погиб неведомой для них смертью, чем быть убитым на глазах своих родителей. И конечно этот бедный мальчик мог погибнуть от многих смертей: он мог быть залит водой, за­дохнуться в пеленках, мог быть, наконец, пожран первым случившимся поблизости крокодилом; но ничего этого не случилось, а случилось то, что бедный мальчик найден был царской дочерью, которая сжалилась над ним, усыновила его и дала ему блистательное образование, «посвя­тив его во всю мудрость египетскую» (Деян. 7, 22). А так как этот маль­чик был не кто иной, как Моисей, великий освободитель и законодатель народа, которому для совершения своего великого дела нужно было лично сталкиваться с фараоном и вести борьбу с ученейшими жрецами и мудрецами Египта, то весь этот ряд случайностей ясно обнаруживает ле­жащую в их основе разумную волю, направлявшую все к определенной разумной цели. Эта разумность воли особенно ясно обнаруживается еще в том, что чудесное совпадение этих случайностей произошло не в жиз­ни кого-либо другого, а именно Моисея. И другие родители наверно прибегали ко всевозможным способам для спасения жизни своих ново­рожденных малюток, но ни один из них не был усыновлен дочерью фа­раона; да если бы даже кто-нибудь из них и был усыновлен или вообще каким-нибудь образом принят при дворе, то все-таки, не обладая несо­крушимой самобытностью гениальной натуры Моисея, он легко превра­тился бы в честолюбивого царедворца, для которого личные интересы были бы выше всего на свете, стал бы стыдиться своего происхождения от жалкого и презираемого всеми народа, вполне отрекся бы от него, и, конечно, из него вышел бы придворный льстец или великосветский нуль, а не великий избавитель народа и мудрейший законодатель в ми­ре. Если и здесь действовал простой случай, а не премудрый Разум, уме­ющий из случайного калейдоскопа фактов создавать стройный план мироправления, — предполагать это значит предполагать, что от случайно­го вулканического сотрясения гранитных гор может случайно образо­ваться Исаакиевский собор...

Мы берем эти примеры из библейской истории, потому что эта исто­рия ярче изображает пути Промысла Божия в судьбах человека, чем ис­тория всякого другого народа. Но параллельные факты можно указать и из истории других народов. При этом прежде всего нужно заметить, что действие Промысла отнюдь не ограничивается только избранным наро­дом. Оно простирается и на все человечество, хотя и не в одинаковой сте­пени. Как солнце, освещая всю землю, однако же на одни страны излива­ет всю свою согревающую и озаряющую силу, а другим предоставляет пользоваться только отражением слабых и косвенных лучей, так и Про­мысл Божий распространяет свое руководящее действие не одинаково, а по мере того, насколько известный народ стоит ближе к центру духов­ной истины, к солнцу религиозной правды, не оставляя однако же без высшей помощи в деле достижения высшего блага ни один народ в исто­рии человечества. Здравая богословская мысль никогда не отрицала того положения, что и языческие народы, отпавшие от истинного Бога и слу­жившие в своей слепоте идолам, не были окончательно оставлены Богом и Промысл вел также и их, хотя и иными путями, путями заблуждения, к общей цели человечества. Различие между ними и избранным народом состояло лишь в том, что языческие народы, как самовольно отпавшие от Бога, были более предоставлены самим себе, чтобы до конца обнаружить то, к чему может привести богоотступничество, чтобы до дна испить горькую чашу своих греховных страстей, опытом познать всю беспомощ­ность человека в состоянии его богооставленности и вследствие этого со­знательно и с чувством глубокого нравственного раскаяния опять прий­ти к исканию собственным разумом того Бога, Который некогда был от­вергнут им. И вся история древнего языческого мира представляет пора­зительное доказательство этого.

Вся история народов должна бы представлять лишь картину разроз­ненных целей, постоянно сталкивающихся между собой и взаимно по­давляемых — в чисто эгоистических расчетах. Но в действительности эта история вовсе не представляет такого безотрадного хаоса. Напротив, мы видим, что хотя отдельные народы преследовали исключительно свои национальные интересы, однако в то же время каждый из них несозна­тельно трудился и для другой, высшей цели. Какая-то высшая воля не­зримо направляла их так, что они, работая по своему сознанию только для себя и достигая только своих целей, в то же время работали для все­го человечества и достигали его высшей идеальной задачи. Теперь уже не может подлежать серьезному оспариванию тот факт, что вся история древнего мира представляла подготовление к христианству и к этой именно цели несознательно направлялись усилия народов. Ассирияне, например, ведя свои кровожадные войны, конечно, имели в виду только удовлетворение своей алчности и хищничества; но вместе с тем, они же впервые силой оружия начали сближать и объединять между собой до­толе совершенно разрозненные народы, и в этом отношении уже работа­ли в интересах человечества. Египтяне также вырабатывали материаль­ную культуру и развивали свою мудрость конечно только для себя, вследствие чего даже всячески сторонились от всего окружающего мира. Но эта культура, однако, сделалась общечеловеческим достоянием, так как окружающие народы из алчности или зависти стремились восполь­зоваться ее плодами: грозные воители грабили Египет и увозили с собой громадные массы сокровищ, которые ложились в основу материального развития их собственных стран. Финикияне вели торговлю из своих на­циональных интересов, а между тем, служа торговыми посредниками между отдаленными и отчужденными народами, они пролагали пути к единению между ними, сближали их между собой, возбуждали соревно­вание в производительности и содействовали общему умственному раз­витию. Какое громадное значение для общечеловеческой цели имели эти алчные и в общем крайне недобросовестные торгаши (такой именно ху­дой славой они пользовались у всех древних народов), показывает тот факт, что эти именно торгаши впервые выработали (из египетских или вавилонских знаков, это еще нерешенный в науке вопрос) алфавит, кото­рый лег в основу алфавитов всего цивилизованного мира. Сближение на­родов, начатое завоевателями и продолженное торгашами, нуждалось в более прочной основе, соответствующей более благородным стремлени­ям народов, и эта основа была выработана греками, которые, обладая высоким художественным чутьем и силой философского мышления, вы­работали выразительный, гармоничный и точный язык, способный вы­ражать глубочайшие оттенки мысли и чувства, и создали глубочайшую философию, способную обнимать самые возвышенные истины. Свои ум­ственные сокровища они вырабатывали только для себя, видя в них гор­дость и славу своего национального гения и считая другие народы неспо­собными к ним. Но этот национальный эгоизм разрушен был Александ­ром Великим, который, опять руководясь чисто национальной задачей — отмстить персам, предпринял великий поход в Азию, и этот поход имел громадное значение для распространения эллинизма во всех его формах среди народов этого обширного материка. Греческий язык и гре­ческая литература сделались модными во всем образованном мире, и всякая мысль, воплощенная в греческую форму, могла быстро стано­виться достоянием всего образованного, читающего человечества по все­му Востоку. Оставался в стороне еще Запад, но и он скоро введен был в общечеловеческую семью народов. Там явился и с чудесной быстротой развил необычайное могущество римский народ — народ, который выше всего на свете ставил внешний правовой порядок. А в таком именно внешнем правовом порядке теперь более всего нуждался мир, который достиг высокой степени культуры, но не выработал общечеловеческого права и, поделенный на неравные политические группы, вел страшную самоистребительную войну. И вот римский орел, взмахнув своими могу­чими крылами, двинулся на завоевание мира, и через несколько столетий разбойничий притон на берегу Тибра разросся в мировую столицу. Все народы, как цивилизованного Востока, так и варварского еще Запада, склонились перед этим орлом и подчинились введенному им повсюду правовому порядку, в силу которого прекратились все взаимоистребительные войны и повсюду водворился мир. Введя в пределы своего заво­евания Грецию, подчинив ее своему оружию, Рим сам пленился ее куль­турой и, таким образом, приобщился к общечеловеческой культуре. И вот таким именно изложенным путем древний мир пришел к тому, что он весь объединен был и духовно, и политически: все прежде разделяв­шие мир грани, служившие препятствием к взаимообщению народов, те­перь были устранены; всякое слово на греческом языке могло разноситься по всему миру, и всякий проповедник, пользуясь правами римского гражданства, мог беспрепятственно разъезжать по всем странам, пользу­ясь при этом великолепными военными дорогами на суше и правильны­ми рейсами кораблей на море. Ясное дело, что только сознательная воля могла из хаоса международных эгоистических отношений создать столь чудесные условия для распространения истины, и когда ложь собственно языческого миросозерцания была раскрыта философами, подорвавшими веру в богов и произведшими в народах духовную пустоту, которую они и жаждали заполнить истиной, — тогда-то именно в отдаленном уголке презираемой Иудеи родился Тот, Кто был истиной и светом миру, и под­готовленные народы с благоговением преклонились пред Ним.

Таким образом, мы видим, как чисто национальные, эгоистические цели отдельных языческих народов древности послужили в руках выс­шей воли средством приготовления древнего мира к христианству как це­ли общечеловеческой. Для осуществления этой цели требовалось конеч­но множество всяких средств, и эти средства всегда оказывались в выс­шей степени целесообразными, даже в тех случаях, когда они, по-видимому, должны были иметь как раз обратное значение. В самом деле, что по видимости общего между войной, предпринимаемой из чисто нацио­нального чувства мщения, и объединением народов на почве общей вы­сокоразвитой культуры? А между тем, такой именно результат имел по­ход греческого героя в глубь Азии — против персов. Римляне, прежде все­го, конечно, руководились в своей завоевательной деятельности жаждой властолюбия и алчностью — мотивами, совсем не пригодными для во­дворения мира на земле; а между тем, их завоевания привели к объедине­нию всех народов под одним правовым порядком, который действитель­но водворил мир на земле. Таких примеров можно бы указать множест­во, и они показывают, как высшая воля умеет обращать на достижение своей цели даже совершенно противоречащие ей средства. Затем, в самом процессе этого громадного подготовительного труда встречаются момен­ты, когда вся судьба мира, так сказать, висела на волоске, и случись что-нибудь иначе, весь дальнейший ход истории мог бы, а по человеческому рассуждению и должен бы, получить совершенно иное направление. В са­мом деле — поход Александра Великого в Азию имел решающее значение. Для торжества греческой культуры в мире; а между тем, этот поход мог бы и не осуществиться, если бы не произошло одной ничтожной случайности, именно, если бы в 337 году, во время своего брачного пиршества, Фи­липп Македонский не поскользнулся и не упал. Во время этого пиршест­ва, как известно, Филипп, раздраженный на своего уже взрослого тогда сына Александра, бросился на него с обнаженным мечом и несомненно заколол бы его, но от порывистого движения поскользнулся и упал, и этот случай спас жизнь величайшему герою в мире. Но если эта ничтожная случайность спасла для мира величайшего гения, бывшего столь необхо­димым для достижения великой мировой цели, то другая случайность преждевременно отняла его у истории. Эта случайность была преждевре­менная смерть, скосившая его, как известно, в 32-летнем возрасте, когда он, только что закончив свое завоевание мира, стал строить план основа­ния всемирной монархии. Смерть его не раз оплакивалась и древними, и новыми историкам, которые справедливо указывали на этого ужасного врага, весьма часто своей косой сражающего людей в тот именно момент, когда они, достигнув цели своей жизни, думают воспользоваться плодами своих страшных усилий. Не умри Александр в столь раннем возрасте, он конечно закончил бы предпринятое им дело, основал бы могущественную монархию, которую в целости передал бы своему преемнику. Вся после­дующая история могла бы получить совершенно иное направление. Но смерть одним ударом разрушила все возможности — и если внимательно всмотреться в ход исторических событий, то это было во всех отношени­ях к лучшему для человечества. В самом деле, если бы Александр действи­тельно основал всемирную монархию, то эта монархия, как состоящая, главным образом, из стран Востока, по необходимости сделалась бы дес­потической — с ее обычным произволом и недостатком справедливости; даже если бы в ней восторжествовал греческий элемент, то и в таком слу­чае в ней во всей силе проявилась бы греческая неспособность к полити­ческой организации и началась бы бесконечная путаница политических страстей, интриг и соперничества между ее отдельными областями. Нако­нец, объединенный политически эллинизм по необходимости встретился бы с Римом, Восток столкнулся бы с западом, и от этого столкновения двух великих завоевателей потряслись бы основы мира, и во время испо­линской борьбы погибли бы многие города и целые народы. Все эти бед­ствия были устранены одной случайностью — смертью Александра, и вследствие этого все случилось именно так, как и должно было случиться по плану исторического движения: грандиозный план восточной всемир­ной монархии рушился, преемники Александра поделили между собой великую добычу гениального завоевателя, крайне ослабили себя и, чувст­вуя свое политическое и военное ничтожество, не задавались уже никаки­ми завоевательными замыслами, а полагали свою честь в том, что и было несознательной, но главной задачей Александра, именно сделались стра­стными поклонниками и распространителями греческой культуры, кото­рую и водворяли повсюду. Когда же они, таким образом, закончили дело эллинизма, то Рим мог без всякого труда, часто одним страхом своего имени, ввести их в сферу своей всемирной монархии с ее правовым поряд­ком, долженствовавшим водворить на земле человеческую справедли­вость как подготовление к явлению правды Божественной. Наконец, в этом процессе был еще один великий момент, когда судьба мира висела на волоске. Это было в 216 г., когда происходила борьба на жизнь и смерть между Римом и Карфагеном. Карфаген в лице своего военного гения Ган­нибала видимо брал перевес, и Рим стоял на краю гибели. Сделай он еще один шаг, и Рим погиб бы, а вместе с ним погибла бы и вся римская циви­лизация; с всемирно-исторического поприща сметен был бы народ-циви­лизатор, водворивший по всей западной Европе начала своего права, ко­торыми она в значительной степени живет и доселе; полудикие народы ее сделались бы рабами Карфагена, который внес бы в них разрушительный яд своей торговой эксплуатации, своей бесчестной политики и своего без­нравственного, развращающего культа. Одним словом, вся судьба запад­ного мира изменилась бы в корне. Но этого не случилось — и просто по­тому, что сами же карфагеняне, в своем непостижимом ослеплении, из-за своих партийных счетов не дали вовремя надлежащего подкрепления сво­ему герою-победителю и тем самым спасли великого западного цивили­затора, а себе вырыли историческую могилу. Поистине, можно сказать с Боссюэтом [1], что «Бог с высоты небес держит в Своих руках бразды всех царств», и когда Он хочет ниспровергнуть царство, то ослепляет мудрость человеческую и спутывает советы ее, так что народы сами неудержимо стремятся К своей погибели. (Извлеч. в сокращ. из брош.: А. Лопухин. Промысл Бо­жий в истории человечества.)

____________________________________

 [1] Боссюэт Жак Бенин — знаменитый французский писатель и проповедник (1627—1704). Образование Б. получил в иезуитской коллегии в Дижоне, а затем в Наваррской коллегии в Париже. В 1652 г. он принял священный сан и получил степень доктора богословия. (Совр. ред.).

2. Следы Промысла Божия в судьбах новейшего человечества

Прежде всего мы можем указать на тот самоочевидный факт, что новейший христианский мир, как более зрелый, пользуется в своей жиз­недеятельности гораздо большей свободой самоопределения, чем древний избранный народ, который, в сущности, находился под игом закона, опре­делявшего всю его жизнь — до мельчайших подробностей. Это, очевидно, высшая ступень воспитательного процесса. Сообразно с этой ступенью зрелости, воспитываемому предоставляется больше возможности извле­кать собственными силами уроки для себя из собственных житейских ис­пытаний, так как это именно воспитание глубже захватывает все существо человека, чем внешние наставления и правила. И вся христианская исто­рия есть именно непрерывный ряд подобных воспитательных испытаний человечества, заканчивавшихся обыкновенно глубоким и плодотворным уроком для него. Так, уже с первых веков христианства мы встречаемся с тем фактом, что, злоупотребляя свободой, массы христиан уклонялись от истины Евангелия и впадали во всевозможные сектантские бредни, неиз­бежно сопровождавшиеся крайней распущенностью и упадком нравствен­ности. Но этот печальный опыт немедленно вызывал реакцию, и плодо­творным результатом его было то, что сущность христианского вероуче­ния была точно и подробно определена на Вселенских соборах.

    Когда, однако, и вселенские соборы не в состоянии были обуздать церковного и умозрительного своеволия еще недостаточно проникшихся духом Евангелия народов, и по всему Востоку продолжалось пагубное ре­лигиозно-нравственное брожение, проявлявшееся во множестве возни­кавших и исчезавших сект, которые дерзко разрывали Церковь и злоупо­требляли свободой, то оказалось необходимой более сильная мера. Для очищения Церкви от накопившейся в ней сектантской и нравственной скверны нужен был бич, который в лице лжепророка и совершил свою очистительную работу. Как буря очищает застоявшуюся атмосферу, так и ислам, подобно буре пронесшись по всему Востоку, очистил христиан­ский мир от накопившихся в нем миазмов, поглотив в себя все негодные для Церкви элементы. Вместе с тем ислам, представляя собой новую фор­му подзаконного ига, как бы нарочито создан был для того, чтобы самим своим существованием представлять глубочайший контраст христианст­ву, наглядно показывая все преимущество его, как царства свободы [1]. Понятным с этой

 ______________________________________

[1] С этой же точки зрения нетрудно понять и значение того факта, что такие старые культурные страны, как Китай и Индия, остались вне христианства. В них христианскому миру как бы нарочито сохранен наглядный при­мер того духовного и вообще культурного состояния, к которому мог прийти языческий мир собственными силами и дальше которого он оказался не в состоянии идти, и это состояние его по сравнению с состоянием христианского мира лучше всего показывает, какое великое значение имеет христианство для человечества.

воспитательно-промыслительной точки зрения становит­ся и распадение христианства на враждебные между собой общины. Про­исхождение различных вероисповедных форм с достаточностью объяс­няются отчасти неспособностью человеческого ума, в отчуждении его от авторитета веры, обнять истину христианства во всей ее полноте и отча­сти злоупотреблением христианской свободой — в предпочтении нацио­нально-культурных интересов интересу вселенской истины. С этой сто­роны, разделение христианства, таким образом, есть зло или, поменьшей мере, выражение духовной немощи. Но с высшей точки зрения, и оно не лишено глубокого значения и есть один из существенных элементов в де­ле воспитания христианского самосознания. В каждом из главных веро­исповеданий выразилась особенно какая-либо одна из сторон христиан­ства, и вследствие этого могла получить такое развитие, какого она не могла бы иметь при отсутствии разделения. В самом деле, в римском ка­толицизме с необычайной силой развилась внешняя юридическая сто­рона христианства до такой степени, что Римская Церковь в период ее высшего развития могла чисто внешним авторитетом сдерживать и по­давлять самые грубые страсти диких и цивилизованных варваров и тем несомненно оказала громадную услугу новейшей культуре, единогласно признаваемую историками. С другой стороны, протестантизм, являясь необходимым противовесом чрезмерному развитию папства, имел свое особое воспитательное значение. В нем особенно развилась внутренняя, умозрительная сторона христианства, и в те периоды, когда православ­ный Восток застыл в своей умственной жизни под страшным гнетом ис­лама, а римско-католический Запад под всеподавляющим авторитетом папства, в протестантском мире свободно развивалось христианское умо­зрение, и хотя оно и уклонялось от строгих начал вселенского христиан­ства, однако, несмотря на это, дало богатейшую пищу для духовной хри­стианской жизни, и плодами протестантского богословия пользовались и не перестают пользоваться даже православные народы, особенно в борь­бе с римским католицизмом. Вместе с тем, оба западные вероисповеда­ния, представляя собой две крайние противоположности в понимании христианства и, следовательно, две односторонности, по необходимости должны вести постоянную борьбу, и из этой полемической борьбы логи­чески выясняется односторонность их обеих, является необходимость найти для них всеобъемлющий синтез, и этим синтезом для всякого серьезного и беспристрастного ума оказывается воззрение, тождественное с православием, как это и сказалось во многих новейших сочинениях и да­же в целых движениях, как старокатолическое [1]. Отсюда западные вероис­поведания, содействуя каждое со своей стороны развитию христианского самосознания, составляют воспитательные ступени к уяснению несрав­ненного сокровища вселенского православия, для которого они вместе с тем служат часто возбуждающими жизнедеятельность мотивами. И не раз на опыте оказывалось, что сами православные тогда только начинали понимать и ценить православие, когда они знакомились с западными ве­роисповеданиями и получали возможность для сравнения. Да и в народах православных деятельность православной мысли и жизни всегда особен­но возвышалась в те периоды, когда им приходилось близко сталкивать­ся с народами инославными и защищаться от их нападения с оружием ли в руках, или пером и чернилами, на поприще духовного состязания.

В разделении христианского мира затем сказалась еще одна самая важная сторона промыслительного воспитания человечества. Хотя весь христианский мир есть избранный, свет для мира языческого, однако как в древнем избранном народе были особые избранники, более соот­ветствовавшие идее избрания, чем остальной народ, для которого они служили примером и обличением, так и среди христианских народов са­ма идея воспитания требует особого избранника, который бы служил светом и воплощением вселенской истины христианства во всей ее пол­ноте. Западные народы хотя и оставались, в сущности, христианами, од­нако в значительной степени позволили себе увлечься своими земными идеалами, в жертву которым они принесли вселенскую истину. Вследст­вие этого, они стали больше преуспевать в материальной земной куль­туре, и образ Христа для них слишком часто стал затеняться идолом на­циональных интересов. Сам план воспитания требовал выставить про­тивовес им — в лице народа, который больше всего в мире ценил бы Христа, хотя бы это временно и ставило его ниже других народов в ус­пехах земной культуры. Какой это именно народ, на это может ответить только история. Но, конечно, это народ, который воплощает в себе не

________________________________________

[1] Ввиду такого значения протестантизма в системе религиозного воспитания христианского мира становится вероятным объяснение, по-видимому, случайной гибели непобедимой армады, долженствовавшей подавить протес­тантские народы севера, вмешательством высшей воли. В сознании самих протестантов это объяснение не подле­жит никакому сомнению.

одностороннюю, а вселенскую истину христианства, именно народ пра­вославный. И благо тому народу, который вовремя поймет свое высшее назначение в истории и своей свободной самодеятельностью будет со­действовать целям своего избрания, а не отрекаться от возложенного на него высшего призвания — во имя туманного космополитизма.

Настоящий мир находится в процессе воспитания, и никто не может сказать, что ожидает его в будущем. Но одно, несомненно, бросается в глаза наблюдателю исторических судеб, именно, что если православие есть свет христианскому миру, то носящим его народам приходилось и приходится более всего испытывать на себе жезл наказующей любви и правды. В самом деле, православный Восток с его народами более всего испытал исторических невзгод, и в то время, как западные народы могли свободно жить и развиваться, православные народы томились под тяж­ким игом азиатских варваров, всей своей тяжестью обрушившихся на них как на передовых стражей христианского мира. Целые века право­славная Россия томилась под игом монгольским, и целые века право­славная Греция изнывала, да еще и теперь в главной своей части нахо­дится под игом турецким, тяготевшим и над балканскими славянами. Никакая человеческая логика не в состоянии вполне объяснить себе этой тайны промыслительного домостроительства во всей ее полноте, и в этом отношении пути Божии неисповедимы. Но в полном неведении мы однако же не оставлены, и уже теперь один край тайны явно припод­нят историей. И тут, прежде всего, открывается великая истина, что Бог наказует его же любит. Избранники Его подвергаются самым тяжким на человеческий взгляд испытаниям, составляющим, однако же благо и для них, и для всего мира. То же самое сказалось и в этом факте. Православ­ная Византийская империя подверглась тяжкому игу Магомета, водру­зившего полумесяц на самых величавых храмах христианства и нало­жившего тяжелое иго на православные народы на целые века. Но если всмотреться ближе, то оно не лишено было и весьма благих результатов. Так, после завоевания Константинополя, избегая жестокого ига варва­ров, массы греческих православных ученых переселились на запад и там своей православной ученостью оплодотворили мертвую схоластику ла­тинства и несомненно содействовали тому великому возрождению наук и искусств, которое привело к порыву западного мира сбросить с себя иго латинства и восстановить более чистое, более близкое к вселенской истине христианство. Это было чистое благо для западного мира. Но бедствие не лишено было своей доброй, и при том глубоко важной, сто­роны и для самого православного Востока. Под тяжелым игом он пре­кратил свое духовное развитие и тем с большей преданностью стал хра­нить вверенные ему сокровища православия. Отчужденный от сношения с Западом, он остался в стороне от его пагубного во многих отношениях влияния, сделался недоступным для посягательств папства и в полной неприкосновенности, подобно тому как египетская древность во всей ее неприкосновенности сохранилась в каменных гробницах, сохранил древнее православие до настоящего времени, когда ему суждено вновь выступить на поприще всемирно-исторической жизни. Вместе с право­славием сохранили свою историческую жизненность и православные на­роды греко-славянского мира, и конечно не случайно то поразительное явление, что те из славянских народов, которые в течение целых веков томились под тяжким турецким игом, теперь опять выступают на попри­ще всемирно-исторической жизни — свободные и в политическом и ду­ховном отношении, между тем как их западные братья, не находившие­ся под этим игом, теперь находятся и в политическом и духовном рабст­ве, во всяком случае не имеют ни политической, ни религиозной само­стоятельности, будучи поглощены инославным Западом.

Еще с большей поразительностью та же сторона промыслительного воспитания выступает в судьбе православного русского народа. Во мно­гих отношениях это народ в полном смысле многострадальный, и жезл высшей любви и правды часто карал его в истории с необычайной суро­востью. В самый расцвет его юношеской силы, когда все, по-видимому, обещало ему великую и светлую будущность, он был задавлен и сокру­шен дикой азиатской ордой, которая наложила на него свое тяжкое иго на целые века. Вопль отчаяния разнесся по всей русской земле, и мудрей­шие сыны ее терялись в догадках о тайне неисповедимых путей Промыс­ла, да и доселе многие историки не видят в монгольском иге ничего, кро­ме великого зла, продолжающего сказываться в жизни и теперь. А меж­ду тем, стоит только взглянуть на это бедствие с другой, высшей точки зрения, и все представится в ином свете: тяжкое бедствие окажется любя­щим наказанием, принесшим чудесно добрые и великие плоды. В самом деле, монгольское нашествие застало русский народ в тот самый момент, когда славянская рознь довела его до наиболее пагубного политического разъединения, когда княжества истощали друг друга в нескончаемых междоусобицах и когда начались уже опасные попытки вмешивать ино­земцев в свои внутренние дела. Ясно, к чему могло бы привести это. Ино­славный Запад не преминул бы наложить свою коварную руку на эти обессиленные взаимной враждой княжества, и за этим неминуемо после­довало бы духовное рабство, которому и подверглись западные славяне. Тогда, несомненно, гораздо лучше было отдать в рабство свое тело, что­бы спасти душу, и в такое-то физическое рабство русский народ поверг­нут был монголами. Конечно, тяжки были страдания православного рус­ского народа, и вопль летописцев, оплакивавших дымящиеся развалины городов и весей, не может не трогать сердца даже в настоящее время. И однако из этого великого бедствия вышло великое благо. Под тяжким испытанием рознь прекратилась, Русь начала собираться, нашла себе ус­тойчивый центр тяжести в Москве, и, все более и более стягивая к этому центру свои народные силы, она выросла в могучее государство, пред ко­торым в изумлении остановились западные народы и затрепетал ислам. Россия стала именно тем, что она теперь есть, т.е. могущественной хра­нительницей вселенской правды христианства, русский же народ, явля­ясь в своей церковной жизни носителем вселенской истины, начинает пред лицом мира обнаруживать силу и мощь, возбуждающие невольное удивление изживающегося в своей односторонности инославного Запа­да. (См. брош.: А.П. Лопухин. «Промысл Божий в истории человечества».)

Из книги "Духовный мир". Протоиерей Григорий Дьяченко. М.: Артос-медиа. 2006. 672 с.