ХУДОЖНИК—СКАЗОЧНИК
Константин
Васильевич Кузнецов появился на свет 25 марта (6 апреля) 1886 года в
крестьянской семье. Его родиной считается село Починок Лукояновского уезда
Нижегородской губернии, однако это не совсем точно. Жители села издавна
занимались сплавом леса, на плотах строили целые поселки и ездили большими
семьями. Иногда случалось, что зима заставала сплавщиков в пути, и они
оставались зимовать там, где настигали их холода. На одной из таких случайных
зимовок неподалеку от Самары и родился Константин Кузнецов.
Село
Починок, где он вырос, и откуда происходила вся его семья, затерялось среди
почти непроходимых лесов в нескольких километрах от Волги, на левом ее берегу,
между реками Керженцем и Ветлугой. Верстах в семидесяти находилось озеро
Светлояр, славившегося преданием об ушедшем на дно легендарном граде Китеже. В
глухих и суровых лесах были живы поэтические предания
старины, бережно передавались от поколения к поколению традиции и навыки
народного художественного творчества. В ряде окрестных сел исстари занимались
иконописью, и были знатоки, хорошо разбиравшиеся в мастерстве древнего письма.
А жители родного села, в долгие зимы занесенные снегом в своих бревенчатых
избах, украшенных нарядной резьбой, расписывали яркими красками короба, донца
прялок, деревянную посуду и игрушки под заунывный или веселый мотив народной
песни или под мерную речь сказительницы. Много дала художнику и самая природа
родных мест. Неутомимый охотник, он целыми днями бродил по лесам с ружьем и
собакой, и жизнь лесных обитателей открывалась ему во всем богатстве и
разнообразии живых впечатлений.
Среди
родных Константина Васильевича были люди незаурядные. «Меня поражало, — писал его
родственник художник Леонид Федорович Овсянников, — что Константин Васильевич,
будучи простым деревенским парнем, окончившим только сельскую школу, всегда
интересовался искусством, литературой, и литературой самой последней, свежей и
даже изысканной... А между тем, он жил часто в обстановке, никак не
располагающей к эстетическим радостям». Очень рано Константин Васильевич
познакомился с произведениями М. Горького и в то же время читал Оскара Уайльда,
журнал «Мир искусства», у него можно было увидеть картины художников-графиков и
книжных иллюстраторов англичанина Обри Бердслея и швейцарца Феликса Валлотона,
японские гравюры. Позднее критики отмечали, что порой в решении
пространственных задач или, например, в изображении деревьев можно проследить
влияние японской живописи, что его пейзажи своим лаконизмом напоминают о
мастерстве японских гравюр.
В
ранней юности художник служил приказчиком на лесных промыслах по реке Ветлуге.
«Константин Васильевич плавал на белянах до самой Астрахани. Он рассказывал,
какое прекрасное чувство тихого спокойствия и ясной радости владело им во время
плаванья по Волге под весенним ярким солнцем, среди тишины, среди бескрайнего
сверкающего простора вешних вод. У сплавщиков за редкими исключениями в это
время было много досуга, и они, сидя за чаем, рассказывали друг другу всякие
небылицы, действительные происшествия и сказки». Он запомнил многие из этих
рассказов и в веселые минуты любил передавать их, сохраняя всю сочность и
остроту народного языка.
Детство
и юность, проведенные либо на белянах, медленно двигающихся среди волжских
берегов, либо в тишине леса или родного селения, были насыщены богатством
впечатлений. Сказочная таинственность дремучих лесов, подступивших к самой
околице, зайцы, прыгающие на огородах, и лисы, пробегающие за овином, — все
было с детства знакомым, близким, вошло в плоть и в кровь, чудесно переплелось
с вымыслами сказок и создало этого человека, сильного, кряжистого, как вековые
деревья его родного леса, настоящего русского сказочника, простого, веселого и
немного лукавого.
Проследить
начало творческого пути К. Кузнецова довольно трудно. На этот вопросы сам
Константин Васильевич отвечал, что рисовал всегда, как только себя помнил. При
необычайной скромности он всякий разговор о себе лично считал неинтересным и
ненужным, а работы свои щедро раздаривал или уничтожал. «Как развивался талант
Константина Васильевича в ранней юности, я не заметил, — отмечал Л.Ф.
Овсянников. — Когда он впервые показал мне рисунок, ему было, вероятно, лет
семнадцать. Он скопировал открытку Нестерова «На горах». Это уже была вполне
зрелая, точная копия. В ней были видны прекрасный глаз и верная рука и также
вполне ясное понимание достоинств оригинала. Прекрасно были помещены глаза,
прорисованы руки и выдержан общий колорит». Кузнецов и в дальнейшем сохранил
большую любовь к творчеству этого художника — к той его стороне, которую сам
Нестеров определил как «поэтический реализм».
Мать
художника хотела, чтобы сын занялся торговлей, и собиралась рано его женить, но
Константин Васильевич заявил, что хочет учиться, и под предлогом поступления на
бухгалтерские курсы уехал в Москву. Было ему тогда девятнадцать лет. Прозанимавшись
некоторое время в частной гимназии, он сдал экзамен на аттестат зрелости и
поступил в Психоневрологический институт в Петербурге. Но там проучился
недолго. Кратковременными были и его занятия по рисованию в школе Общества
Поощрения Художеств. Своей первой опубликованной работой художник считал
рисунок, напечатанный в 1913 г. в «Новом Сатириконе». В это же время он начал
помещать в театральных программах карикатуры на артистов, что давало ему
некоторый заработок. Работу над театральными шаржами продолжал он и в дальнейшем.
Чувство
юмора было всегда одной из характерных особенностей в творчестве Кузнецова. «Веселое
озорство» и «лукавые искорки в глазах, отененных длинными темными ресницами»,
оставались у Константина Васильевича до самых последних дней его жизни. Именно
с этими «лукавыми искорками в глазах» показывал он незадолго до смерти серию
своих рисунков, которую называл «Брем наизнанку»; очень острые и меткие рисунки
изображали «очеловеченных» животных — развлекающихся, фланирующих, играющих в
карты и т.д. Тем же чувством юмора проникнута и серия рисунков, в которых
действующими персонажами являются куры, что связано, по-видимому, с подобными
же темами в народном лубке. Есть и наброски шутливо-антирелигиозного характера,
например, несколько вариантов рисунка, в котором испуганный маленький зайка в
роли кающегося покорно выслушивает поучения сурового наставника—ворона,
выглядывающего из окошечка придорожной часовенки.
К
раннему петербургскому периоду жизни относится и первое проявление другой
стороны дарования К. Кузнецова, ставшей также характерной особенностью его
творчества, — чувства полнокровной, красочной декоративности, коренящегося в
близости художника к истокам народного творчества. В 1910–1913 годы Кузнецов участвовал
своими работами на парижских выставках товарищества «Независимых». Это были
эскизы кустарных игрушек, которыми он увлекался с детства. Очень часто в своих
композициях иного порядка художник шел непосредственно от образцов народного
творчества, от кустарной игрушки или кустарной росписи. Но, используя
определенный мотив, зачастую несколько условный, он умел превратить его в живой
реалистический образ.
Встречалась
также тема «ужасов капиталистических городов». «Ночные картины окраины города,
темные провалы под арками мостов, жуткие фигуры женщин, ищущих пьяных
матросов...» Увлекали художника различные эффекты лунного освещения, очень ему
удававшегося. «Поэзия лунного света» была дорога художнику на протяжении всего
его творческого пути и послужила чудесным аккомпанементом к некоторым сказочным
композициям, выявляя в них элементы причудливо сказочной романтики.
Переписка
с журналами «Аполлон» и «Русская икона», куда К. Кузнецова приглашали
сотрудничать, свидетельствует о том, что уже тогда он был заметным художником.
Ему предлагали иллюстрировать намеченный к изданию в «Аполлоне» перевод из
«Алимпия-иконописца», что, видимо, обусловливалось его связью с традициями
древнерусского искусства. Для «Аполлона» же Кузнецовым выполнены некоторые
заставки и концовки.
Климат
Петербурга плохо отразился на здоровье художника, и в 1913 году по предписанию
врачей он уехал сначала в Москву и в Крым, а затем на Кавказ, где и обосновался
в Пятигорске, поступив на работу телеграфистом. В Пятигорске Константин
Васильевич женился на осетинке, с которой прожил около пяти лет и имел двоих
детей, рано умерших; вскоре от туберкулеза умерла и жена.
В
1922 году К.В. Кузнецов переезжает в Москву. С этого года он начинает работать
как художник-иллюстратор детской книги и отдал этому труду все свое творчество
последующих лет. Этот путь был длинным и сложным. Работая в детской книге в
течение двадцати лет, создав ряд превосходных иллюстраций, художник лишь в
последние годы жизни нашел свое подлинное призвание сказочника, раскрывшее
лучшие страницы его самобытного таланта, объединившее самые глубокие, яркие и
органически цельные устремления, возникавшие на его пути художника.
В
ранних иллюстрациях К. Кузнецова нет единства творческой манеры. Борьба
различных направлений в изобразительном искусстве двадцатых годов отразилась и
в разнообразии творческих исканий этого художника. В его ранних иллюстрациях
подчас еще недостаточно раскрыта сущность литературного произведения, в них
даже сказка выглядит еще не очень сказочно. Иногда иллюстрация в своей
заостренности приближается к гротеску. В самом выборе иллюстрируемого материала
тоже нет еще определенной линии, и он довольно случаен. Все эти блуждания в
поисках своей творческой манеры, естественно, заслоняли подлинное лицо
художника и давали повод к ряду суровых суждений о творчестве К. Кузнецова в
критических статьях того времени. Но тем не менее уже в раннем творчестве К.
Кузнецова обращает на себя внимание острая наблюдательность художника, верное и
точное знание различных явлений природы, проявляющееся во многих рисунках,
вопреки сковывавшим художника в ранние годы схематизму и условности
стилизаторства. Как только он обращается к близким и любимым образам, вся
шелуха заимствованного приема отпадает, как по волшебству, и рисунки становятся
простыми и свободными. Даже в ранних вещах естественность и живая
наблюдательность в изображении животных и растений чувствуются очень сильно.
Интерес
к жизни во всех ее проявлениях увлек художника в 1923 году в научную экспедицию
на Новую Землю. С исключительной добросовестностью зарисовывает он там
различные породы рыб, птиц, типы местных жителей, характерные особенности
пейзажа, поражая сочетанием большой, чисто научной точности с блестящей, легкой
и свободной артистичностью.
Первой
крупной работой К. Кузнецова можно считать книгу П. Лесного «Ребячьи друзья»,
вышедшую в издательстве «Рабочей газеты» в 1929 году. Она изобилует
иллюстрациями, среди которых выделяются изображения хорошо знакомых и любимых
художником кур и собак. В первых же книгах проявляется и большой декоративный
талант К. Кузнецова, уменье хорошо скомпоновать разворот, дать интересную
нарядную обложку, поразить веселой и звучной красочностью. Уже в ранних его
книгах встречается своеобразное декоративно-иллюстративное обрамление страницы,
широко использованное в позднейших работах Кузнецова.
Живя
то в Москве, то в ее окрестностях, К. Кузнецов много работает в эти годы в
детских журналах, особенно в «Мурзилке». Непрерывная работа над детской
иллюстрацией сближает художника с Музеем детской книги, куда он в 1931 году был
приглашен для работ по оформлению музея. Именно здесь родилась техника гравюры
на картоне, в применении которой Константин Васильевич добился необычайного
разнообразия и богатства изобразительных возможностей. Безупречно владея печатным
станком, он пробовал делать монотипии, оттиски с картошки, листьев, бумажных
вырезок, добиваясь интереснейших эффектов печати. Гравюра на картоне,
изобретенная К. Кузнецовым, получила в дальнейшем довольно широкое
распространение.
В
эти годы К. Кузнецов подошел вплотную к своей основной теме — теме народных
сказок.
Основные
элементы творчества Кузнецова — живая образность, точный рисунок, острая
наблюдательность, тонкий юмор и нарядная декоративность, связанные с традициями
народного искусства, проявлялись в ряде работ художника уже в двадцатых годах.
Но развернуть впервые свой талант иллюстратора-сказочника он сумел лишь в 1935
году в сборнике русских народных сказок, составленных
М.А. Булатовым, когда творческая
индивидуальность художника определилась с наибольшей отчетливостью. В этой
книге мы видим уже ряд образов, занявших твердое место в творчестве художника и
развернувшихся в последующих гравюрах и рисунках. Животные даны в плане
психологическом; художник раскрывает в них характер и переживания по аналогии с
человеческими, сохраняя при этом в полной мере повадку данного зверя, его
подлинный нрав и привычки. В эти годы Кузнецову нравились анималистические
иллюстрации американского художника А. Фроста к «Сказкам дядюшки Римуса» Дж. Харриса.
Но насколько его собственные рисунки тоньше, живее, психологичнее! Вначале художник
довольно широко пользовался излюбленным приемом иллюстраторов анималистических
сказок и одевал своих зверей в человеческое платье, но в дальнейшем обращался к
нему все реже и реже, и в поздних работах совершенно от него отказался.
Наиболее
удаются художнику хорошо знакомые в русской деревне животные, к которым он
привык с детства, повадки которых изучил до тонкости, выслеживая их в чаще леса
или наблюдая на дворе; это — куры, лиса, заяц, волк, коза. Уже в первом
сборнике сказок (1935 г.) поражает необычайная острота выразительности в позе
притворившейся мертвой лисы или в лисе, с торжеством едущей на спине обманутого
волка. Как глупо-уныло выглядит при этом волк и какой тоскливой покорностью
проникнута его поза, когда он сидит с примороженным хвостом у края проруби!
Страшное
мало свойственно Кузнецову-сказочнику. В его иллюстрациях обычно торжествует
положительное начало, а присущий художнику легкий юмор превращает даже грозную
бабу-ягу в несколько комический персонаж. Более устрашающе изображены персонажи
в сказке о медведе на липовой ноге. Добродушный простак-Мишка выступает в этой
сказке в роли грозного мстителя. К этой теме, как и к ряду других, художник
возвращается неоднократно и дает ее в различных вариантах. Особенно трагически
насыщенной кажется одна из гравюр на картоне, где медведь несет старуху по
освещенному лунным светом лесу, тоже страшному, сказочно таинственному, настороженному.
Страх старухи передан с необычайной силой, нарастающий и сгустившийся в сумраке
ночного леса, в трепете его причудливых теней.
Широкое
признание как иллюстратор-сказочник К. Кузнецов получает после выхода в свет
другого сборника сказок, составленного Булатовым, — «Гуси-лебеди» (1937 г.)». Действие
сказки развертывается в обстановке хорошо знакомой родной природы и несколько
архаизированной русской деревни. Но фон, как и в других иллюстрациях Кузнецова,
не играет пассивной роли, а дополняет эмоциональное воздействие образа,
подчеркивая элементы сказочности или придавая им задушевную лирическую окраску.
Подлинная
сказочность и глубокий поэтический лиризм, таившиеся в недрах его натуры и
проявлявшиеся хоть и в зачаточной форме уже в самых ранних работах, росли,
развивались на сильной и здоровой реалистической основе и с полной силой
прозвучали в работах последних лет жизни художника. В эти годы по заказу
Детиздата он сделал много рисунков для сборника сказок, собранных и
обработанных А.Н. Толстым, который также горячо интересовался работой
художника. Встречи с большим писателем, искренно любящим произведения народной
мудрости, не прошли для Кузнецова бесследно, и именно в этих его иллюстрациях
особенно отчетливо выявился его образ насмешливо-мудрого и ласково-веселого
народного сказочника.
В
первый том сказок, вышедший в 1940 году, вошли сказки о животных, по характеру
своему особенно близкие творчеству Кузнецова. Второй том волшебных сказок был
подготовлен к изданию уже после смерти художника.
В
это же время всецело захваченный темой сказок, стремясь к наибольшей силе
образа, художник создавал бесчисленное количество вариантов каждой иллюстрации,
в порядке творческих исканий, без какого-либо специального задания. В эстампной
мастерской Кузнецов поражал работающих одновременно с ним художников, когда он
полушутя, прямо на камне, мгновенно создавал свои сказочные композиции. «Бывало,
сидим все вместе, болтаем о чем-нибудь, — вспоминает один из товарищей, —
Константин Васильевич встанет, расправится: «Ну, надо и поработать». Подойдет к
камню, папироска во рту, одна рука в карман засунута, и не успеваем мы
оглянуться, как у него уже готова на камне великолепная композиция — сказочная,
широкая, свободная, с безупречно метким рисунком».
Штрихи
у него всегда ложились сразу, точно, верно, куда следует; он часто делал новый
вариант рисунка, но к исправлению сделанного прибегал редко. Л.Ф. Овсянников
вспоминает: «Работал Константин Васильевич много и упорно, всегда и везде, но
это было незаметно для окружающих... У него как-то все легко выливалось из-под
пальцев. Все композиции делались ясными уже в голове, но вариантов выражения их
на бумаге он делал много, не щадя своих сил, и часто варианты, забракованные им
в пылу творчества и случайно избежавшие уничтожения, были не менее прекрасны,
чем законченные».
Эта упорная подготовительная работа объясняет ту исключительную легкость, с которой он выполнял окончательные рисунки. Любопытна в этом отношении его работа над макетом сборника сказок, обработанных А.Н. Толстым. Константин Васильевич ходил взад и вперед по комнате, обсуждая с редактором и художником М.В. Маториным, который должен был гравировать иллюстрации, тот или иной момент сказки; затем внезапно присаживался к столу и в несколько минут, уже прямо на страницах макета книги, набрасывал эскиз, иногда до такой степени удачный, что менять в дальнейшем было уже почти нечего. Макет большого сборника сказок был закончен в три дня.
За
несколько лет Константин Васильевич проиллюстрировал огромное количество
народных сказок, песенок, прибауток, создав ряд произведений исключительной
художественной ценности. Одна и та же тема повторялась зачастую несколько раз в
различных техниках и в различных вариантах. Персонажи сказок появлялись то в
книжных иллюстрациях, то в самостоятельных станковых листах, то объединялись в
сложных, увлекающе интересных больших композициях. На одном и том же листе
можно было увидеть и лису, летящую на журавле, и медведя в повозке, и козу на
мельнице, и спешащих куда-то забавных ежей. Помимо иллюстраций к сказкам в
сборнике А.Н. Толстого, он сделал ряд иллюстраций для небольших отдельных
книжечек сказок, частично в технике литографии (народные сказки «Колобок»,
«Лисичка со скалочкой», С.Я. Маршак «Сказка о глупом мышонке» и другие),
частично в рисунках, предназначенных для гравирования или репродуцирования в
иных техниках. В то же время создаются и цветные иллюстрации к сказкам второй
части сборника А.Н. Толстого: «Иван-царевич», «Сивка-бурка», «Царевна-лягушка»,
«Иван-коровий сын», «О молодильных яблоках и живой воде» и к другим сказкам, а
также к сборнику уральских сказок П.П. Бажова «Малахитовая шкатулка».
В эти
же годы работает художник и над эскизами для цветных мультипликационных
фильмов.
Терема,
дворцы, избушки в композициях Кузнецова, иногда почти с документальной
точностью воссоздающие характер старого города или старой деревни, иногда же
разрастающиеся в причудливо фантастические архитектурные сооружения, в основе
своей всегда имеют подлинные элементы древнерусского деревянного или, реже,
каменного зодчества. Уютные звериные домики строятся из материалов, хорошо
знакомых с детства и близких художнику: иной раз это домик на столбике, похожий
на придорожную часовенку или улей, или плетенка вроде верши, крытая соломой, но
все выглядит замысловато, занимательно, хотя ряд бытовых подробностей как будто
и придает привычный, обжитой вид; под крышей домовито развешены для сушки
гроздья рябины, на крыше примостилась скворешня, да не одна, а несколько, а на
верхушке, как бы завершая композицию, изображен поющий скворец. Интересны и
экипажи, которые в большом разнообразии заполняют сказочные листы художника,
начиная от затейливой расписной кареты Царевны-лягушки с крутошеими конями,
похожими на ожившую кустарную игрушку, до самой простой самодельной деревенской
детской тележки, сделанной из ящика на низких колесиках, в которой мышка-мама
катает своего детеныша. Звери Кузнецова тоже свои, русские, понятные. Его
лукавую Лису Патрикеевну никак не спутаешь «и с коварным Рейнеке-Лисом немецких
сказок, ни с французским щеголем Ренаром. Плутовата Лисанька невероятно, но в
этом плутовстве есть большое обаяние, она и ласкова, и льстива, и умна, — стоит
посмотреть, как она с торжеством ведет за собой волков или куниц в иллюстрациях
к сказке «О Кузьме Скоробогатом»; Лисанька — щеголиха, модница, с
великолепно-горделивым видом распустила она свой хвост, уходя от пристыженного
журавля, словно дама, перекинувшая через руку шлейф нарядного платья. Также
полно и интересно раскрываются и характеры других зверей: волка, зайки,
медведя, различных птиц — совушки, сороки и, особенно, кур.
Добрый
молодец, являющийся героем многих сказок, нашел прекрасное воплощение в
творчестве Кузнецова. Это и наивно-доверчивый простачок Иван-царевич в
станковой литографии к сказке «О сером волке», пойманный конюхами при похищении
коня златогривого, но овладевающий и конем, и жар-птицей, и Еленой Прекрасной,
и Иванушка из сказки о «Сивке-бурке», прыгнувший выше всех и поцеловавший
царевну, а потом сидящий на пиру с головой, повязанной тряпицей, чтобы не виден
был знак царевны, и младший царский сын, получивший в жены царевну-лягушку и
горюющий, опустив «буйну голову». Тип простого русского паренька, уверенного в
своей силе, дан и в станковой литографии к сказке «О молодильных яблоках», где
юноша изображен спокойно сидящим на своем коне перед бабой-ягой, высовывающейся
в маленькое окошечко избушки, с крыши которой зловеще смотрят страшные черные
коты со сверкающими глазами и мрачная сова.
В некоторых случаях иллюстрация перерастает сказку, обогащает ее образное содержание, вносит тревожную динамику в текучую медлительность повествования. Так, например, в сказке «Иван-царевич и серый волк» скупой рассказ о том, как «Иван-царевич посадил Елену Прекрасную на златогривого коня, взял золотую клетку с Жар-птицей и поехал путем-дорогой в родную сторону» превращается в полную романтики сцену с мчащимся по лесу конем златогривым и Еленой Прекрасной, пугливо прильнувшей к царевичу. Царевич держит клетку Жар-птицы, которая ярким светом озаряет лес с прячущимися таинственными тенями и испуганно выскакивающим из-под копыт коня зайчишкой.
Цветные
иллюстрации Кузнецова к сказкам обладают большим колористическим богатством,
всегда несущим в себе эмоционально-образное начало. В них очень сильно
сказываются впечатления от народного искусства, но всегда творчески
претворенные, прошедшие сквозь личное восприятие художником окружающей
действительности. Так, глядя на красивые сказочные листы, изображающие ледяную
избушку лисы, любуясь холодным сверканьем освещенного солнцем снега, не сразу
можно отдать себе отчет в том, что это, в сущности, краски нарядного, покрытого
глазурью пряника. В других листах можно увидеть оттенки кустарных тканей или
своеобразные сочетания бисерного шитья.
Мультфильм
по пушкинской «Сказка о царе Салтане» нашел в Кузнецове иллюстратора, сумевшего
прекрасно передать легкость пушкинского стиха, его блестящий юмор, веселую
занимательность его фантастической выдумки и ту глубокую народность, которой
она нам особенно дорога. Действие сказки разворачивается живо, динамично.
Действующие лица, несмотря на эскизность работы, очень типичны и характерны.
Много юмора в изображении комических персонажей сказки, тогда как лирические
моменты переданы с глубокой поэтичностью. Сказочно заманчиво высится волшебный
город «с златоглавыми церквами, с теремами и садами», с неистощимой
изобретательностью даны расписные палаты с их причудливой архитектурой;
торжественно сидит чудо-белочка в своем хрустальном дворце, и дьяк в каком-то
необычайном наряде ведет счет золотым орехам, которые несут во дворец плавно
идущие одна за другой стройные девушки. Цветовое решение повсюду очень смело и
в то же время очень гармонично. Кузнецов любит какой-то особенно глубокий синий
цвет, изысканный розовый, лиловатый, оранжевый. При большом богатстве и
разнообразии цвета, его композиции никогда не бывают пестрыми, краски звучат
жизнерадостно, бодро и согласованно. Очень умело решает он пространственные
задачи, давая большую глубину, подчеркнутую удаляющимися фигурами,
перекрещивающимися сводами или кулисным построением переднего плана.
Творческий
диапазон художника был достаточно широк. Но основной, своей, раз и навсегда
найденной темой для художника была тема русского фольклора, тема русской
сказки, которой он отдал лучшие дни своей незаурядной творческой биографии.
В
трудные военные годы наследственный недуг, притаившийся в организме начал
стремительно развиваться. В августе 1943 года художник, по виду, крепкий и
здоровый вернулся из эвакуации в Москву. Он еще был на ногах, радовался встрече
с друзьями, собирался работать. С увлечением обсуждал план работы над серией
станковых листов — «Русские богатыри», предложенной Комитетом по делам
искусств. Рассказывал он о своей работе в эвакуации, показывал привезенную
оттуда деревянную скульптуру и различные иллюстрации к детским сказкам,
частично придуманным им самим. Но болезнь (туберкулез горла) продвигалась очень
быстро; скоро художник был вынужден слечь, а 30 ноября 1943 года его не стало.
В
июле 1949 года в выставочном зале Союза советских художников была открыта
выставка работ К.В. Кузнецова. Записи в книге отзывов поражали исключительной
теплотой и единодушием, с которыми принимали эти работы зрители, начиная от
юных пионеров-школьников и кончая самыми взыскательными художниками.
«Это
настоящий большой реализм и настоящая выразительность», — пишет один из
посетителей выставки. «Веришь всему, что нарисовано», «живое становится
сказкой», — восхищается другой. «Сколько волнующей романтики и, наряду с этим,
в какой правдоподобной форме передано!» — читаем дальше. «В произведениях
художника ярко отражалась его могучая, широкая, талантливая, добрая, нежная и
скромная русская душа…», «Огромный вкус в области цвета», «богатство
композиционных решений», «поразительное знание предметного мира. Предметный мир
не изображается непосредственно, а творчески переработан и обогащен творческой
личностью художника...».
Русское
народное искусство было источником того подлинного реалистического начала и
национального своеобразия, которое звучит в скромных небольших листах Кузнецова
с особенной силой и убедительностью. Его произведения проникнуты глубоким
чувством родной природы, ее поэтической красоты, знанием простого русского
человека и большой любовью к творчеству своего народа, во всех его живых
проявлениях.
Не
в первый раз творения народной мудрости волнуют больших русских художников. К.
Кузнецов в своем творчестве является естественным продолжателем традиций
Виктора Васнецова и Елены Поленовой, с горячим энтузиазмом отдававшихся
изучению народного искусства и стремившихся к раскрытию подлинных образов
народной фантазии и претворению их в своем индивидуальном творчестве.
Для
Константина Кузнецова, выросшего в глуши заволжских лесов, близость к народному
искусству тем более не была чем-то пришедшим извне, она росла и развивалась
вместе с ним и была не иначе как основой его творческого мировоззрения. Потому-то так
свободно, так щедро, так широко дарил он зрителю, и прежде всего ребятам,
драгоценные сокровища этого искусства, органически слитого с богатыми
возможностями его личного своеобразного и большого таланта. Без сухих
дидактических приемов, просто, естественно, силой своего бодрого, правдивого
искусства поднимает он на большую высоту образы русской народной сказки.
Пассивной
созерцательности нет места в сказочных образах Кузнецова; все созданные
художником персонажи необычайно активны, а композиции в большинстве своем
динамичны. Сказочные герои, начиная от маленькой мышки и кончая
чудо-богатырями, всегда находятся в действии, всегда несут какие-то эмоции —
они трудятся, любят, веселятся, враждуют, печалятся. Фантастический вымысел
сказочных композиций Константина Кузнецова не уводит от жизни, а заставляет
особенно ценить и любить эту жизнь, в которой так много занимательного,
чудесного и поэтического.
Н.Д. Егоров, к.и.н.