ПРИРОДА – ХРАМ. АЛЕКСАНДРУ СТРИЖЕВУ – 80 ЛЕТ

Александр Николаевич Стрижев

Александр Стрижев не жаждет литературных наград

«ЛГ»-ДОСЬЕ Стрижев Александр Николаевич – писатель, литературовед, историк русской куль­туры. Родился в с. Тарадей Шацкого района Ря­занской области в крестьянской семье. После окончания сельской семилетки учился в Москве. В 1958 году окончил редакционно-издательский факультет Полиграфического института. Начиная с 1966-го в течение 16 лет вёл в журнале «Наука и жизнь» рубрики «Народный календарь», «Рус­ское разнотравье». В 1968 году вышел «Народный календарь», где впервые были легализованы святцы. Стрижев донёс до российского читателя наследие выдающихся духовных писателей: А. Муравьёва, С. Нилуса, И. Шмелёва, С. Бехтеева, В. Никифорова-Волгина, Н. Жевахова и др. Глав­ные труды Стрижева – «Календарь русской при­роды» (1971), где воссоздана религиозно-фило­софская картина мира, а также роман «Хроника одной жизни» (1972). Автор десятков книг и сотен научных работ.

– Александр Николаевич, недавно вам исполнилось 80. Но не было ка­ких-то торжественных вечеров, ста­тей в СМИ. Почему так?

– Это общая судьба с нашим на­родом. Я и не считаю, что достоин наград. Награда внимание людей, для меня важных. Правда, к семи­десятипятилетию патриарх Кирилл наградил меня орденом Святителя Иннокентия. К восьмидесятиле­тию пришла телеграмма министра культуры – поздравление прави­тельственное. А объявлять-то зачем об этом? Если меня не отмечают... я ведь от этого нисколько не хуже.

– Чем вас привлёк модернист За­мятин, о котором вы стали писать одним из первых в России? Вас ведь можно отнести, скорее, к консерва­тивному направлению в литературе.

– Я в молодости модернистскую литературу даже больше любил. И когда под запретом был Серебряный век, мы его наизусть знали. В библи­офильские кружки ходили, доставали редкие книги. Когда я создавал би­блиографию по Замятину, мне при­шлось всю зарплату отдать за одну его книжку, чтобы на чёрном рынке из- под полы купить. Такой у меня харак­тер: если что под запретом – мне хо­чется работать над этой темой. И вот, когда я в институте на последнем кур­се учился, это был 1957 год, нам Гали­на Андреевна Белая, тогда ещё очень молодая сотрудница ИМЛИ, читала курс советской литературы. Но совет­ской – так положено было называть, а вообще это был курс русской ли­тературы. Обо всех этих увешанных орденами писателях она сказала, что их можно не читать. А вот давайте возьмём то, что не называют. И мне полюбился Замятин. Привлекли его своеобразный язык, колорит, яркие изобразительные средства. И его сме­лость меня поразила. Стал потихонь­ку копить источники по Замятину и составил библиографию о нём, свою первую библиографию. Этот труд был предназначен для публикации в двадцатитомном собрании «Русские и советские писатели. Библиографи­ческий справочник». Издавала его Национальная библиотека Петербур­га (раньше Библиотека имени Салты­кова-Щедрина). Но цензура не про­пустила Замятина, а ещё Пильняка и Солженицына. Трёх писателей вы­черкнули... В 1965 году Солженицын написал письмо к съезду писателей. И в своём письме выступил в том чис­ле в защиту Замятина. Я Александру Исаевичу отправил благодарственное письмо – он мне прислал ответ, и мы стали с ним переписываться, потом встретились и подружились. Наша переписка по поводу Замятина опу­бликована в журнале «Литературная учёба» в 1994 году. Мне надо было со­брать воспоминания людей, которые знали его, тогда ещё горсточка оста­валась. И я ездил по разным горо­дам, не раз побывал и на родине За­мятина, в городе Лебедянь. Записал воспоминания Корнея Чуковского, Константина Федина, Слонимско­го. Родственников нашёл по разным городам... Опубликовал я свои разы­скания о Замятине только в 1989 году, вначале в журнале «Библиография», а потом в сборнике замятинском, который издал Олег Михайлов. Но к этому времени у меня уже и пристра­стия менялись.

— Чем же вы заинтересовались?

— Больше всего меня, как и всех, кто любит нашу Родину, занимали вопросы державности. Что её под­питывало и укрепляло, какие вну­тренние силы можно было найти. Державность – это вопрос выжи­ваемости, жизнестойкости нации. Вопрос выживания кормящего ландшафта. Вот чего нам сейчас не хватает. Я родился в 1934 году, в пер­вый класс пошёл первого сентября 1941 года. Уже и немец бабахал чуть не за огородами, а мы в школу... На­чало войны, смятение всеобщее, тя­жесть от похоронок, беда в каждом доме, но человек держится за счёт традиции: научились ткать вруч­ную, делали волокно из конопли, ов­чины выделывали – всё было своей выделки, ничего нигде не продава­лось. Мне очень повезло, что я был погружён в эту стихию, ещё язык природный держался во всей красе и были ещё остатки традиций, жили по православному календарю. Это стали подавлять при Хрущёве, всё стало очень быстро эрозировать, то есть разрушаться. И уже почувство­валось, что будет обрушение России.

Оно, конечно, началось с револю­ции, но тогда люди не имели паспор­тов и убежать из села не могли, могли только взять из сельсовета справку и уехать на время. А при Хрущёве стали подавлять то, что было нара­ботано при позднем Сталине – ког­да немножечко вспомнили русский героизм, вспомнили что-то из рус­ской истории, собрались даже изда­вать свод народного эпоса, гранди­озные были планы по возрождению духовного наследия, Церковь заше­велилась... Но в 1954 году вышло антицерковное постановление и десять тысяч храмов разрушили. Десять ты­сяч! Возами вывозили книги, иконы старинные. В лучшем случае что-то из этого попадало в краеведческий музей. Музейщикам нашим на ме­стах надо благодарность объявить: не дали погаснуть свече. Больше никаких очагов сбережения нацио­нального богатства не было. Ну, и отток населения пошёл. Уходит па­рень в армию – и уже в деревню не возвращается. Девушки сидят – за­муж выйти не могут. Село стало вы­мирать. И земля постепенно стано­вилась покойницкой.

Я, пока мог на ногах стоять, ездил каждый год на родину Владимира Со­лоухина, в село Алепино во Влади­мирской области, это сто семьдесят вёрст от Москвы. И вот едешь ты сто семьдесят вёрст и не встретишь ни одного курёнка, ни одного поросён­ка – никакой живности! И никто не хочет работать: отвыкли. Труд мог бы восстановить какой-то характер в лю­дях, потому что, когда человек начи­нает трудиться – в нём характер воз­никает, и мастеровитость появляется и, по существу, индивидуальность. А когда стали надеяться на даровщинку – остались для молодёжи пьянство и всякое беспутство. И само Алепино такое же: заброшенное и пустынное село. А ведь там кипела жизнь! И так же и с моим родным селом.

Целый пласт культуры, нашей, русской — он как девонский пласт слежался, никто не шевелил его. А его приподнять надо – он подпитку нам ещё может дать хорошую, осоз­нание самих себя, осознание исто­рического назначения народа.

– Как вам пришла идея народного календаря?

– Поначалу я затеял эту тему из­далека: круглый год трудовой жизни русского крестьянина. И надо было собрать фольклор – что можно по этой теме. Полевые записи. Всё это выстроить ото дня ко дню, от января до января. Весь этот круг занятий, таких естественных занятий, свя­занных с матушкой-землёй, надо было собрать и описать.

Два года в журнале «Наука и жизнь» я вёл этот раздел календар­ный, в 1968–1969 гг. Тираж был огромный. Мешки писем приходи­ли. Провёл я год эту рубрику, мне предложили продолжить. Тогда я взял ракурс уже научного описания. Но не просто сухие выкладки, а на­учно-художественное письмо, об­зор научных представлений. Всё это в расчёте на человека обычного, без претензий.

Все особенности характера на­рода связаны с особенностями той местности, где он живёт. Вот наша местность - огромные просторы, бескрайнее небо. Широта сказалась в характере русских людей, который выковывался веками. Простор род­ной земли сформировал простор ду­ши, открытость, впечатлительность, любовь к движению...

У меня фильм был, назывался «Войдите в этот храм». Помните реплику Рахметова? «Природа не храм, а мастерская». А мы говорили: нет, это храм! Зачем у нигилистов на поводу идти? Этот фильм пять раз по ящику показывал Сергей Петро­вич Капица.

– Вы немало писали и о право­славии...

– Я составлял хрестоматии по православной педагогике. Душе- питательные тексты. Понимаете? Душу питают. Вот книга «Святой праведный Иоанн Кронштадтский в воспоминаниях самовидцев». Со­временники могут жить в одно вре­мя, но не знать друг друга, а само­видцы – видели. То же сделал и по Серафиму Саровскому. Для детей составлял антологии, вот «Яблоч­ный спас» – книга для чтения в православной семье, хорошо укра­шенная, тут много и моих текстов, я старался добрые тексты писать...

Но вам скажу: чудной я человек. Вот когда все пошли в церковь – я больше не стал ходить. Я ходил, ког­да это был порыв души, ездил один­надцать раз в Дивеево, в Сарове, за­крытом городе, был четыре раза... а потом это стало модой.

– Вы опубликовали и тексты Сер­гея Нилуса. Как думаете, «Прото­колы сионских мудрецов» – это его мистификация, или, может быть, фальшивка царской охранки, или что-то ещё?

– Ни то ни другое. «Протоколы», кстати, не он первый опубликовал, до него был такой Павел Крушеван. Но это и не он придумал, ему тоже откуда-то принесли. Это изде­лие других сил. Каких – уточнять не обязательно. Меня, скажу вам чест­но, этот вопрос не волновал. Я, ког­да получил в распоряжение личный архив Нилуса (точнее, издательство получило), себе сразу поставил: если я буду заниматься этими посторон­ними разысканиями, меня это уве­дёт далеко в сторону, и я должен бу­ду какие-то вердикты выносить. А у меня и знаний нет, чтобы выносить эти вердикты.

Между прочим, евреи первые от­кликнулись и одобрили выход книги в таком виде. Они увидели, что я не воитель какой-то, а просто научный работник. Ни в какие драчки всту­пать не нужно. Тебе как текстологу поручили архив – вот и занимайся им.

– Вы писали о русской природе, у вас с Владимиром Солоухиным вы­шла книга о грибах. Сейчас молодые писатели этим не занимаются: немод­но, премий не дают. Да и вам не дава­ли. Вы не жалели об их отсутствии?

– За писания о русском народе премий тоже не дают никаких. Кто собирает слова свои родные, зани­мается историей вопроса какого-то – им тоже ничего не дают. Дают тем, кто ругает. Но зачем мне такая пре­мия?

Почему я назвал свою книгу «Хроника одной души»? Потому что душа была под запретом, само слово это было под запретом. Семён Индурский, главный редактор «Ве­черней Москвы», говорил, что пока он здесь начальник, слово «душа» не пройдёт, что он не знает, где она на­ходится.

А душа-то у нас всё-таки есть, пусть даже и грешная. И чтобы на­писать о своём родном народе – на­до написать и о своей родной при­роде. Без этого не может человек вырасти. И я писал о природе и не стеснялся слово «русский» везде ставить. И книга моя называется «Русское разнотравье». Что значит – не модно писать о природе? Не модно жить. Но мы живём же. Если мы будем всё раскидывать – приро­да нам не нужна, язык не нужен, на­род плохой у нас... ну а где он хороший-то? И если жизнь наша выпала на этот период, если опутана окаян­ством, – то тем более её больше на­до любить. Державность – это госу­дарственность, но не обязательно такое государство, какое существу­ет, а устроение, устройство. Любую историческую эпоху, которую мы берём, рассматривать надо без от­вращения.

– А сейчас вы что-то пишете?

– Когда жизнь уже под зана­вес, то, естественно, ни на какие монументальные труды не зама­хиваешься. Я занимаюсь больше источниковедением, составляю би­блиографии. «Литературоведческий журнал» ИНИОН РАН издаёт. Здесь я довольно часто печатаю разработ­ки. По XVIII веку – о Хераскове. Довольно известный поэт, а ника­кой разработки не было. Надо было создать путеводитель по творчеству, собрать публикации о нём за два столетия. Сделал библиографию по Леониду Фёдоровичу Зурову, спод­вижнику и душеприказчику Бунина. Впервые собрал и издал его произве­дения, писатель он был очень даро­витый, укоренённый! Сделал источ­никоведческую разработку. Архив его, к сожалению, в Англии.

В интернете есть сайт «Русское воскресение», там семьсот страниц прошло справочных материалов, мною подготовленных (у меня есть помощница, я теперь уже не могу в библиотеку сам ходить), – о забы­тых творцах русской культуры.

А ещё я член Русского географи­ческого общества с какого-то шесть­десят лохматого года. И представьте себе: долгое время никто не интересовался нашим обществом. А сей­час рвут на части, потому что надо доказывать наш приоритет на аква­тории северных морей, а этот прио­ритет устанавливало наше общество, и все карты оно делало. А его отде­ление в Москве закрыли, ни одного органа не было печатного — вот по­зор какой!

Беседовала ТАТЬЯНА ШАВАЕВА

Источник: «Литературная газета», 10–16 декабря 2014 г.