АВТОБИОГРАФИЯ ПЕТРА ДМИТРИЕВИЧА БАРАНОВСКОГО — ВЫДАЮЩЕГОСЯ АРХИТЕКТОРА, РЕСТОВРАТОРА АРИТЕКТУРНЫХ ПАМЯТНИКОВ, ПАТРИОТА

АВТОБИОГРАФИЯ

(1892—1984)

Родился я в 1892 г. в селе Шуйском Вяземского уезда Смолен­ской губернии в семье безземельного крестьянина-ремесленника и после начального обучения на родине получил высшее образование, окончив Московское строительно-техническое училище в 1912 г., а затем Москов­ский археологический институт по отделению истории искусств в 1918-м.

Еще с самого начала учебы я заинтересовался вопросами истории и ис­кусства и с 1911 г. начал по поручению Московского археологического об­щества заниматься обмерами и исследованием памятников русской архи­тектуры. Первым был произведен обмер памятника XVI в. в Болдинском монастыре Смоленской области, и с тех пор я не переставал интересоваться делом исследования памятников, специализироваться в нем и отдавать ему свои силы.

В начальный период моих работ, с 1911 по 1918 г., научно-исследователь­ские интересы перемежались с проектной и производственно-строительной деятельностью, когда я служил помощником архитекторов в Москве, затем вел строительство чугуноплавильного завода в Туле, служил в Ашхабаде, был во время войны с немцами начальником строительного отряда в инже­нерных дружинах Западного фронта. Все это время мои основные устрем­ления шли в область истории архитектуры: и служебная поездка в Среднюю Азию отчасти вызывалась интересом к великолепным памятникам Самар­канда и Бухары; и даже строительная работа на немецком фронте дала мне возможность собрать значительный материал по уже не существующим ны­не памятникам деревянного народного зодчества Волыни и Белоруссии. В эти годы я был принят и состоял членом-корреспондентом Московского археологического общества.

1918 г. был решительным этапом и в моей личной жизни, когда, по воз­вращении с фронта после Октябрьской революции, я вступил на путь науч­ной деятельности, сперва предложив к осуществлению проект освобожде­ния Китайгородской стены в Москве от искажавших ее пристроек, а затем обосновав в Комиссариате имуществ республики необходимость реставра­ции памятников г. Ярославля после белогвардейского мятежа. Будучи в ав­густе 1918 г. назначен руководителем этих работ в Ярославле и организовав там реставрационную комиссию и мастерскую, был в течение четырех лет их непосредственным руководителем, а затем в течение десяти лет председателем комиссии и научным руководителем мастерской. Тогда было осу­ществлено несколько моих проектов реставрации в Ярославле, Угличе и Ростове и проведены большие охранительные мероприятия по всем памят­никам архитектуры Ярославля.

В те же годы я был привлечен к педагогической деятельности в вузах. По окончании с золотой медалью Московского археологического института и защите диссертации, я был оставлен при кафедре истории русской архитек­туры и с 1919 по 1922 г. читал эту дисциплину, состоя профессором Ярослав­ского отделения. С 1922 г. был привлечен профессором В.А. Городцовым для чтения археологической топографии и обмера памятников в Москов­ский университет, но читал там только один год, оставив после этого педа­гогическую деятельность из-за настоятельной необходимости в охране па­мятников, выдвигавшейся перестройкой жизни. Открывшиеся широкие воз­можности в деле реставрации памятников заставили отдать все силы на служение этому делу, и потому не хватало времени даже думать о чем-либо ином. С 1923 г. я оставил по личному желанию свои педагогические за­нятия в вузах.

В те же годы (с 1919 г.) я был назначен старшим научным сотрудником Академии истории материальной культуры и проводил там научно-теоре­тическую работу в Московской секции.

В 1922 г. мною был поставлен в Наркомпросе вопрос о необходимости создать музей русской архитектуры: я предложил программу организации его в подмосковной усадьбе «Коломенское». К этому особенно побуждало тяжелое положение памятников деревянного зодчества на Севере и необхо­димость сохранить хотя бы лучшие произведения путем перевозки, поста­вив их в музейные условия хранения. Эта идея была поддержана Нарком- просом, мне была поручена организация музея в Коломенском, и с тех пор до 1933 г., состоя директором, я отдавал большую часть своих сил на созда­ние этого музея. В течение одиннадцати лет Коломенское было организова­но как музей, освобождено от трех использовавших его чужих организаций, и десять его памятников подверглись глубокому научному исследованию и реставрации. В результате этих реставрационных работ некоторые из па­мятников, совсем обезличенные и утратившие интерес, получили подлин­ный древний вид и значение для истории архитектуры.

За те же годы в Коломенском было собрано мною со всех концов России большое количество экспонатов по русской архитектуре (деревянному плотничному делу, резьбе деревянной и каменной, металлу и живописи в ар­хитектуре и пр.). Открыта экспозиция в десяти залах, организована выстав­ка «Техника и искусство строительного дела в Московском государстве».

В хранилищах музея сосредоточено большое количество фрагментов и остатков московских архитектурных памятников, разбиравшихся при ре­конструкции. При наличии ничтожного штата и средств все же были при­везены с Беломорского побережья две крепостные деревянные башни и еще четыре крупных произведения деревянной архитектуры из других мест и частью установлены в парке как начало будущего нашего Скансена — музея русской деревянной архитектуры на открытом воздухе.

Параллельно с этой деятельностью в музее «Коломенское» я вел как на­учно-исследовательскую, так и реставрационную работу по другим архи­тектурным памятникам России, состоя по совместительству старшим науч­ным сотрудником-архитектором Центральных государственных реставра­ционных мастерских Наркомпроса. Эта работа протекала в широком масштабе, так как не только научный интерес, но потребности новой, бурно развившейся послереволюционной жизни, а также отсутствие специалистов в этой области диктовали необходимость браться за многие дела в разных концах страны и проводить их ускоренными темпами.

За эти 15 лет работы было проведено в целях научного исследования и ох­раны памятников до десяти крупных научных экспедиций, в которых я уча­ствовал или в качестве члена экспедиций, руководимых И.Э. Грабарем, или же в качестве руководителя. Эти экспедиции, преимущественно по памятни­кам русского деревянного зодчества (реки Северная Двина, Пинега, Онега, Белое море, Онежское озеро и др. места), дали ценный научный материал, оставшийся, к сожалению, не обработанным окончательно в связи с ликви­дацией Центральных реставрационных мастерских НКП. Те же самые зада­чи охраны и реставрации памятников решались на еженедельных заседани­ях ученого совета ЦРМ. Постоянно мне приходилось принимать участие в фиксации памятников, разбиравшихся в городах по реконструкции, и, нако­нец, в бесчисленных выездах по срочным заданиям охраны памятников. Эти экспедиции и поездки, — в которых пришлось исколесить из конца в конец всю нашу страну от Соловецких островов до Закавказья, проплыть на лодке северные реки, объездить верхом и обойти пешком многие места, осмотреть и изучить зачастую неизвестные памятники, — с одной стороны, удовлетво­рили прирожденную страсть путешественника видеть новое, с другой сторо­ны, сильно расширили кругозор, насытили конкретным познанием памят­ников и еще больше укрепили стремление их сохранить.

За эти же 15 лет, кроме указанных реставрационных работ в Коломен­ском и в Ярославле, был проведен еще ряд специальных исследований и рес­тавраций выдающихся памятников русского зодчества, из коих (не перечис­ляя всех, приводимых в прилагаемом перечне проектов реставрации) наи­более важными как по значению самих памятников, так и по научным результатам проведенных работ можно считать реставрацию Георгиевско­го собора в Юрьеве-Польском (XIII в.), Петропавловского храма в Смолен­ске (XII в.), памятников Болдинского монастыря (XVI в.), памятников Алек­сандровской слободы (XVI в.), Казанского собора на Красной площади в Москве (XVII в.) и дворцов князя Голицына и боярина Троекурова в Охот­ном ряду в Москве.

В результате теоретической и практической работы над архитектурными памятниками мною впервые установлен и практически проведен на ряде примеров новый научный метод точной документальной реставрации утраченных частей форм и деталей памятников путем дополнения сохранивших­ся остатков срубленного кирпича до стандартного его размера, свойствен­ного памятнику. Это достижение можно считать особенно важным вкладом в науку реставрации, так как до того времени реставрация утраченных час­тей производилась только по аналогии или в стиле эпохи.

Научная и организационная работа этих лет не могла протекать в спо­койной обстановке, так как в ходе развивавшегося бурными темпами ново­го строительства и задач реконструкции городов часто возникали споры и конфликты, касающиеся охраны памятников. Зачастую сами работы по рес­таврации выдвигались в качестве доказательства ценности памятника, иска­женного перестройками и достройками. Поэтому не только в научных иска­ниях, но и в острых конфликтах и в борьбе за жизнь памятников, в стремле­нии доказать их ценность и нужность прошли эти 15 лет напряженного труда.

Моя научная и организационная деятельность по исследованию, охране и реставрации памятников и по созданию первого музея русской архитекту­ры была оценена руководством, участниками и свидетелями работы. За эти годы я состоял действительным членом Государственного Исторического музея, членом Государственного ученого совета Наркомпроса, и в 1933 г., в год 15-летнего юбилея советской науки реставрации памятников, ученым советом Центральных государственных реставрационных мастерских было постановлено ходатайствовать через Наркомпрос о присуждении мне, как старейшему в этой области сотруднику НКП и за научные достижения, зва­ния заслуженного деятеля науки.

Но это постановление не имело реальных последствий по той причине, что вскоре произошло событие в моей жизни, изменившее весь ее характер и направление работ. Осенью 1933 г., когда я собирал в Коломенском деревян­ную крепостную башню, привезенную с Белого моря, извлекал и перевозил части архитектурной обработки с разбиравшейся тогда в Москве церкви Николы Большой Крест на Ильинке, я (4 октября) был арестован и затем ре­шением Коллегии ОГПУ от 2.04.1934 г. репрессирован по ст. 58 п. 10,11.

Вскоре по прибытии в Сибирские лагеря в г. Мариинск я был назначен по­мощником начальника стройчасти. Там мною, помимо других работ, было спроектировано здание сельскохозяйственного музея. После этого я был на­значен начальником строительства электростанции, имел награждения и весной 1936 г. был досрочно освобожден. Не могу эти почти три лагерных года считать целиком выброшенными из сложившегося ранее профиля на­учных интересов и работ: по мере полученной для этого возможности я за это время подвел итоги некоторым из поисков и научно-теоретических работ прошлого и, кроме того, лично выполнил две архитектурные модели из дерева для реставрации памятников в натуре.

Возвратившись полностью к работам в области истории архитектуры, я на первых порах поступил в музей г. Александрова, где продолжил свои прежние исследования памятников Александровской слободы. Некоторое время спустя я продолжил свои работы и в Коломенском, в качестве кон­сультанта.

В конце 1937 г. меня пригласили для научного руководства и организа­ции реставрационных работ в музей Троице-Сергиевой лавры в г. Загорске, и там мною были проведены научные исследования, составлены некоторые проекты реставрации и развернуты те реставрационные работы, которые ведутся преемственно по намеченным путям моими продолжателями до сего времени.

Вскоре после этого я получил приглашение от азербайджанского Цент­рального управления охраны памятников принять на себя научное руковод­ство реставрацией Нухинского дворца, а также научно-исследовательской и реставрационной работой по другим памятникам Азербайджана, которые были намечены в связи с празднованием 800-летнего юбилея Низами Гянд- жеви. Приняв это предложение, я включился в сравнительно новую для себя большую работу по исследованию Кавказа. Успешно проведенные работы по реставрации наиболее ответственных и сложных разрушающихся частей Нухинского дворца, а также ряд консультационных работ по другим памят­никам послужили началом моих научно-исследовательских работ по выяс­нению наиболее древнего, совсем неизвестного периода архитектуры Вос­точного Кавказа, и вскоре поиски в этом направлении увенчались большим успехом. В трехлетних поездках были обследованы горы и ущелья восточ­ной части Большого хребта, Кахский, Закатальский и другие районы, Вели­кие стены Дагестанская и Закатальская, обнаружен ряд остатков разрушен­ных памятников, по которым, иногда только после раскопок, можно было установить их характер, ранний архитектурный тип и соответствующую да­тировку. Но особенно ценной находкой было открытие (с последующими раскопками двух археологических кампаний) совсем неизвестного до тех пор оригинального круглого храма VI—VII вв. в селении Лекиг, представ­ляющего вариант или прообраз знаменитого разрушенного армянского храма Звартноц. Эти находки и исследования дадут отныне возможность ввести в научный обиход мировой истории архитектуры эпохи раннего Сре­дневековья неведомую до сих пор архитектурную культуру Кавказской Ал­бании.

Кавказские работы 1938—1941 гг. чередовались с работами в Москве, где я был приглашен в члены совета отдела государственной охраны памятни­ков при Управлении по делам искусств при СНК РСФСР, а также продол­жал консультационную работу в музее «Коломенское» и реставрацию ар­хитектурных памятников. В то же время по приглашению Академии архи­тектуры я принимал некоторое участие в ее попытках продолжить прервавшиеся работы по формированию музея русской деревянной архи­тектуры в Коломенском (к сожалению, как попытки Академии, так и после­дующие попытки Комитета по делам архитектуры в этом направлении до сих пор не увенчались успехом, и дело остается с 1933 г. в течение тринадцати лет не продолженным, а музей не развивается).

В 1940 г. в докладной записке президенту Академии архитектуры я по­ставил вопрос о необходимости создания в Академии органа, который за­нимался бы научными вопросами, касающимися исследования, охраны и реставрации памятников и воспитания специалистов в этом деле, так как со времени ликвидации в 1933 г. Центральных государственных реставраци­онных мастерских такого органа совсем не существовало. Эта идея, приня­тая президиумом Академии, осуществилась в виде создания при президиуме комиссии с указанными задачами и со штатом сотрудников под председа­тельством академика И.В. Рыльского, и в этой комиссии я работал консуль­тантом в течение двух лет.

В начальный период войны с фашистской Германией, когда руководство работой комиссии вследствие отъезда ее председателя фактически лежало на мне, я поставил перед президиумом Академии вопрос о перестройке ра­боты комиссии на задачи специальной охраны памятников и использования их под убежища и хранилища ценностей; в результате решения президиума комиссией в течение лета и осени, в контакте со штабом МПВО, в указанном направлении была проведена большая работа. Осень 1941 г. была частью посвящена окончанию неотложных противоаварийных работ по спасению уникального памятника Дмитровского собора во Владимире, а часть зимы — задачам сохранения, подготовки и эвакуации музейных ценностей Ивановской области по поручению Наркомпроса. В связи с эвакуацией из Москвы Академии архитектуры, я должен был оставить работу в ней и рабо­тал сперва инспектором по охране памятников Ивановской области, а затем с 1942 г. получил предложение поступить на должность старшего инспек­тора по охране памятников Комитета по делам искусств при СНК СССР.

Одновременно с этим, будучи привлечен как эксперт Чрезвычайной госу­дарственной комиссии по учету ущерба, нанесенного фашистами, я произ­вел по заданиям двух указанных учреждений, выезжая на места в составе ЧГК, обследование древнерусских разрушенных городов Смоленска, Ви­тебска, Полоцка, Киева и Чернигова.

За этот период моей деятельности с 1941 г. я получил правительственные награды: по постановлению Президиума Верховного Совета СССР от 5/XI 1945 г. медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» и от 21/V 1946 г. медаль «За оборону Москвы».

С 1 февраля 1944 г. в связи с организацией Комитета по делам архитекту­ры при СНК СССР я был приглашен на должность начальника отдела рес­таврации главного управления охраны памятников, в которой состою до на­стоящего времени. Естественно, что характер моей деятельности последних лет с 1941 г. не оставлял достаточно времени и не был благоприятен для об­работки прежних научных материалов и научно-теоретической творческой работы, но все же она полностью не прерывается. В само дело заведования отделом реставрации я стараюсь посильно ввести элемент научной специфи­ки и раскрыть его особенности для более молодых кадров, вступивших на путь охраны памятников, но еще не имеющих опыта. Затем с 1945 г. я был приглашен по согласованию с Комитетом архитектуры в Институт истории искусств Академии наук СССР старшим научным сотрудником, каковым состою и до сего времени.

Из творческих работ последних лет заслуживают быть отмеченными ра­боты по исследованию, сохранению и реставрации Пятницкого собора в Чернигове (XII в.), произведенные осенью 1944—1945 гг. от главного управления охраны памятников и давшие новые, весьма важные данные для истории русского искусства (статья об этом памятнике печатается в сборни­ке Академии наук «Фашистские разрушения»)*, и экспедиция в Закавказье, проведенная под моим руководством от Академии наук в минувшем 1946 г.

Подводя итоги накопленному мною научному материалу с 1911 г., приходится охарактеризовать его следующей краткою сводкой:

1.               Проекты реставрации архитектурных памятников, являющиеся синте­зом научно-исследовательской работы и выражающиеся (в законченном виде или в материалах), согласно прилагаемому списку, в количестве 60 про­ектов, по которым производились реставрационные работы, и 35 проектов, по которым таковые не производились; итого 95 объектов.

2.               Материалы по 17 экспедициям по СССР.

3.               Материалы по планировке и охране памятников древних городов (8 объектов).

4.               Обмеры и исследования различных памятников — до 30 объектов.

5.               Материалы по музейному строительству и охране памятников.

6.               Материалы по различным темам и научным теоретическим проблемам в области истории архитектуры — около 60 названий.

Указанные материалы и исследования, имеющие зачастую исключитель­ное значение для истории русского искусства и являющиеся зачастую уни­кальными (вследствие отсутствия уже самих подлинных памятников), не по­лучили большею частью должной окончательной разработки и полностью не опубликованы в печати. Является необходимым, заканчивая это описа­ние своего творческого научного пути за 35 лет, сказать несколько слов в свое оправдание или объяснение естественного вопроса (возникающего осо­бенно у людей, не подходивших близко к задачам охраны и реставрации), почему же хотя бы часть этих работ не опубликована в печати?

Ответ на этот вопрос прост. Непрерывно возникавшие драматические ситуации, не терпевшие отлагательства и не допускавшие промедления, на­стойчиво толкали вперед и не позволяли задерживаться на уже пройденном. За организационно-реставрационными делами стояла судьба и жизнь или смерть подлинных памятников.

Отсюда вытекают, между прочим, и те последствия в личной жизни и научном положении: отсутствие у меня до сих пор ученого звания или сте­пени. В предшествующие годы это не считалось особенно нужным или обя­зательным для научного работника нашего профиля и специальности, а за­боты о живых памятниках не давали возможности подумать о выдвижении себя в этом направлении, в результате было утрачено лично для меня даже то, чем я был отмечен еще в самые молодые годы моей педагогической и прочей работы.

Благоприятной обстановки, при которой спокойно, плодотворно и пол­ноценно в научном отношении можно было бы проводить работу по обработке

________________________

[1] Имеется в виду издание «Памятники искусства, разрушенные немецкими захватчиками». М., АН СССР, 1948 г.

исследовательских материалов, не складывается и в настоящее время, естественные же упреки за отсутствие публикаций продолжаются, да и сам я сознаю крайнюю необходимость этого. Решительным поворотом в этом направлении было бы решение оставить дело охраны и реставрации и за­няться углубленной обработкой материалов. Но по-прежнему еще не укреп­ленный в достаточной мере фронт охраны и реставрации существующих памятников не позволяет отойти от забот о них.

15/1 1947 г.                                                                                                                    П. Барановский

Захоронение Петра Дмитриевича Барановского. Москва, Донской монастырь