АЛЕКСАНДР ВЕЛИКИЙ. Из книги "Эллада. Очерки и картины Древней Греции" . Вильгельм Вегнер

АЛЕКСАНДР ВЕЛИКИЙ

ПЕРВЫЕ ГОДЫ ПРАВЛЕНИЯ АЛЕКСАНДРА

Александр родился в ту самую ночь, когда безбожный Герострат, чтобы передать свое имя потомству, поджег великолепный храм Артемиды в Эфесе.

Уже при рождении мальчика отец возложил большие надежды на отпрыск его и Олимпиады. Он надеялся, что ребенок унаследовал от родителей те качества, которые могут сделать его способным привести в исполнение широкие планы отца. Что он не обманулся в своих ожиданиях, показывает история. Ибо Александр соединял в своей натуре воинственный дух, неустанную деятельность и государственный ум отца с мечтательным воображением матери, но все в облагороженном виде, очищенном, по крайней мере в лучшее его время, от гари политической интриги и лживости и дикой, кровожадной страстности. Но этим облагораживанием он был обязан своему тщательному воспитанию, которое Филипп поручил знаменитому Аристотелю, ученику Платона. В дошедшем до нас, но без сомнения подложном письме, которым будто бы царь призвал мудреца к его должности, он выражал свою радость по поводу того, что сын его родился в такое время, когда-де он может дать ему такого учителя.

До Аристотеля, удовлетворившего жажду знаний отрока Александра преподаванием всех частей философии, образованием его руководил строгий Леонид, человек царственного происхождения и образа мыслей. Он держал своего воспитанника главным образом на гимнастических упражнениях, но учил его также и стремиться к высокому и высшему, чтобы превосходить своих сверстников не только телесной ловкостью, но еще более образом мыслей, который был бы достоин царя. Под руководством этих двух мужей мальчик рано сделался восприимчив ко всему великому, прекрасному и благородному. Однако, не могло обойтись без того, чтобы льстецы, как Лисимах, и софисты, как Каллисфен, не приобрели влияния и к доброму посеву не подмешали много дурных семян, взошедших впоследствии.

Уже в детстве, а еще более расцветающим юношей Александр выказывал себя жаждущим царственной славы, но не тщеславным в отношении мелких внешних преимуществ, настойчивым в преодолении всякого сопротивления разумом и силой, но не упрямым и недоступным для разумной речи. Когда Аристотель, между прочим, рассказывал ему о множестве небесных тел, кроме земли, наполняющих вселенную, он воскликнул: «А я не завоевал даже земли!» – «Отец мой не оставит мне ничего больше сделать», жаловался он однажды при известии о новых крупных завоеваниях царя. Зато он, несмотря на прославленную быстроту своих ног, не хотел в Олимпии состязаться, потому что, как он выражался, он может состязаться в беге только с царями. Одну очень красивую лошадь, Букефала, не дававшую сесть на себя, он укротил, к удивлению своего отца и всего двора, направив ее против солнца, так, чтобы она не видела более своей тени. Он именно заметил, что она пугалась её.

Из всех книг для молодого царевича любимейшею была Илиада. Она составляла, как вообще в греческом воспитании, так и в его воспитании главную основу. Ахиллес, по сказанию, родоначальник рода его матери, был его любимым героем, которого он ставил себе в образец. Он всегда имел при себе список Гомера. Но он познакомился и с другими поэтическими произведениями греческого гения и ценил их, и, кажется, он преимущественно почитал бессмертные песни Пиндара. Но, в то время как он сближался с наукой и искусством, особенно с поэзией, привлекал к себе ученых, и поэтов и богато награждал их, он презирал мелочные стремления. Так, однажды много людей столпилось вокруг человека, кидавшего на далеком расстоянии горошины через отверстие иглы, и делало ему подарки. Александр, тоже подошедший, презрительно повернулся спиной к нему, приказав своему слуге подать артисту за его времяпрепровождение мешочек гороху.

Уже рано он выказал воинственный дух свой. Оставленный во время осады Византии в качестве наместника государства, он победоносно повел отряд войска против фракийских народов, предпринимавших, в отсутствие царя, разбойнические набеги. В битве при Херонее он со своей свитой прорвал фивскую фалангу и смял при кровопролитной резне Священный отряд. Но когда Филипп отвернулся от жены своей Олимпиады и стал отдавать предпочтение греческим гетерам, когда он прогнал первую, чтобы возвести к себе на престол прекрасную Клеопатру, тогда согласие между отцом и сыном нарушилось. Уже на свадебном празднестве, когда Аттал, дядя молодой царицы, объявил будущих детей её единственно равными царю по происхождению, Александр бросил в лоб ему кубок. Филипп во хмелю обнажил меч против сына, но, спотыкаясь, упал наземь. «Смотрите, – насмешливо воскликнул царевич, уходя, – отец мой хочет идти в поход в Азию и не может держаться на ногах, идя от одного стола к другому».

Чувствуя себя в опасности, юноша поспешил после этого происшествия в Эпир к своей матери, которая у брата своего, царя Александра, помышляла о кровавом мщении. Неестественная борьба между отцом и сыном, борьба с непредвидимыми последствиями казалась неизбежной. От царя не укрылись козни; он видел, что готовилось, что грозило воспрепятствовать всем его гордым планам, и он с обычным благоразумием старался привлечь к себе противников. Демарат, благородный коринфянин, связанный с царем отношениями гостеприимства и с сожалением замечавший раздор в царском доме, должен был передать царевичу приветствие отца и уверение в его возобновившейся любви, и когда все-таки возникло недоверие, то Филипп предложил эпирскому царю Александру руку дочери своей от Олимпиады. В древнем городе Эгах блестяще отпраздновано было бракосочетание. Тут убийственное оружие Павсания поразило царя и открыло двадцатилетнему Александру дорогу к престолу.

Восшествие Александра на престол (336). Отпадение, измена и восстание окружали юного правителя, горевшего страстным желанием завоевать себе новые царства в далеких, чудесных странах Азии. «Он слишком юн и неопытен», говорили при дворе, в войске, в городе и в деревне. «Ребенок Клеопатры – настоящий наследник, а мы его опекуны», говорили другие главы княжеских родов. «Мне принадлежит престол», ворчал Аминта, отпрыск старшей линии царского дома. Вскоре и от Аттала, посланного вперед в Азию с отрядом войска, прибыла весть, что он поднимет оружие за племянницу свою Клеопатру и находится в переговорах с Персией.

Юный царь, хотя и окруженный опасностями, ни минуты не медлил взойти на престол. Он устроил похороны своего отца с обычной пышностью. Уповая на своих могущественных приверженцев: Антипатра, Пармениона, Лаомедонта, Птолемея Лагида и др., он созвал войско и знать государства в Пеллу. Там он, с диадемой на длинных волосах, смело, открыто, со сверкающим взором предстал пред блестящим собранием и полным голосом стал говорить о своем праве на престол, о походе в Азию, о сокровищах, которые там будут взяты в добычу, и о сложении многих податей, угнетавших дотоле народ.

Громкие, ликующие клики были ответом на его речь, а мятежники и зачинщики молчали, откладывая свои планы.

Александр теперь смело пошел вперед по начатому пути. У могилы Филиппа пролили свою кровь много высокопоставленных мужей, обвиненных в соглашении с убийцей Павсанием; но заранее знавшая о злодеянии, может быть, и соучастница в нем, помышлявшая о мщении Олимпиада, будучи неприкосновенной для сына, осталась в своем положении, не настигнутая карой. Не такой безопасностью наслаждались те, чья жизнь, по-видимому, угрожала власти правителя, и Александр не побоялся пролить даже невинную кровь. Это первая темная тень, запятнавшая его дотоле чистую жизнь. По его приказу, беззаботно игравший ребенок Клеопатры был убит на её же коленях; против его воли вскоре затем погибла и несчастная мать, принужденная страшной Олимпиадой к самоубийству. Умереть должны были далее: Аминта, за заявленную им претензию на престол, и Аттал, павший от руки убийцы, так как он в Азии, во главе вооруженных сил, пытался произвести восстание.

Александр (?) молодым человеком

Изваяние из паросского мрамора, найденное в Смирне. На голове королевская диадема

Первые походы Александра. Благодаря таким мерам прекословие внутри страны должно было смолкнуть, но внешние враги взялись теперь за оружие. На севере и западе поднялись трибаллы, геты, иллирийцы и другие племена, с диким боевым воем собравшиеся для новых разбойнических набегов, после того как оковы подчинения, казалось, были разбиты смертью Филиппа. На юге подняли свои головы фессалийцы и греческие государства, свергая иго: громкозвучные слова Демосфена призывали к свободе не только граждан Афин, но и всех эллинов.

Чтобы прежде всего подавить возмущение греческих государств, юный герой пошел на юг вдоль берега, в Фессалию. Обходя занятые врагами Темпейские походы, он, при больших затруднениях, перешел скалистые высоты Оссы и вдруг со всеми своими силами появился на равнинах Пенея.

Застигнутые врасплох фессалийцы подчинились без боя. Их всадники, снабженные панцирями, присоединились к македонским, следуя за ними при дальнейшем походе войска, который без задержки привел его через неохраняемые Фермопилы на эллинскую территорию. Здесь все было еще не вооружено; поэтому государства подчинились необходимости, отправили послов и на большом собрании в Коринфе возобновили союз с юным царем на тех же условиях, как раньше с его отцом.

Как бы для отдыха от серьезных дел, Александр, как рассказывают, посетил однажды кинического философа Диогена, который грелся на солнце перед своей бочкой и ничуть не потревожился прибытием царя. Во время разговора Диоген развивал тот взгляд, что важнейшая задача человека – сохранить себя, по возможности, свободным от потребностей. Когда царь затем обещал ему исполнить какое-нибудь любимое желание, то он высказал только просьбу, чтобы тот не заслонял ему солнца, так как погода свежа. При этих словах юный царь не мог удержаться от восклицания: «Не будь я Александром, я желал бы быть Диогеном!»

Может быть, этим замечанием он высказал свое убеждение, что людское счастье состоит либо в неограниченном обладании, либо в возможнейшей независимости от потребностей; но он не доглядел того, что Диоген и другие киники в своих нищенских рубищах собственно походили на бесполезных мечтателей, так как они оставались лишенными наибольшей выгоды жизни, стремления к великим успехам, сознания того, что они напрягли все силы свои на благо свое и государства. Мир был бы скучен и бездеятелен, если бы все люди захотели размышлять и греться на солнце перед бочкой, подобно Диогену. – Александр, во всяком случае, не был рожден для таких мечтаний; он был человеком дела.

Александр и Диоген

Мраморный горельеф, хранящийся в вилле Альбани. Сцена происходит около одних из коринфских ворот

Зиму Александр провел в Пелле; весной следующего года он двинулся на север против соседних варварских племен, сначала вдоль реки Неста, затем через, нее к горному проходу, узко и круто открывающемуся между Гемом и Родопой. Фракийцы, вооруженные только метательными копьями и кинжалами, заняли высоты. Они скатывали вниз по узкой дороге тяжелые колесницы; но фаланга, бросившись наземь, образовала щитами своими навес, по которому колесницы прокатывались, не причиняя вреда. Затем варвары, после того как высоты были взяты, были разбиты с большим уроном. Без остановки поход направился с гор в равнину, находящуюся по ту сторону и прорезанную лесами и болотами, к Дунаю. Здесь, под защитой недоступных лесов, поджидали их трибаллы. Когда они, выманенные стрелками из лука и пращниками, покинули свои потаенные места, всадники, налетая на них с двух сторон, произвели среди них большое кровопролитие. Но ядро народа, занимавшее, с женами и детьми, остров на Дунае, храбро отбило все нападения македонян. Зато последним удалась ночная переправа через Дунай, и, по ту сторону, завоевание одного города гетов.

На этих крайних границах царства честь таким образом была соблюдена, а большего царь не предполагал сделать, ибо на западных нагорьях грозили большие опасности. В тех местах восстали иллирийские племена и от Лихнитского озера двинулись через горы Скарда и Пинда, чтобы проложить себе путь в Македонию. Там, на иллирийской стороне, стоял еще построенный Филиппом и хорошо укрепленный город Пелий, который господствовал над дорогами через долины Эригона, впадающего в Аксий, и Галиакмона. Александр поспешно двинулся через область дружеских агрианцев к Эригону и дальше, следуя по реке, к угрожаемой крепости. Найдя ее уже в руках варваров, он собрался осадить ее. Тогда вдруг явилось многочисленное ополчение обитавших на западе тавлантийцев под начальством их, сведущего в военном деле, царя Главкия. Вскоре все окрестные высоты заняты были легковооруженными войсками, между которыми расстановились отряды гоплитов с копьями и щитами. Подвоз припасов и даже сношение с Македонией были отрезаны; македоняне ограничены были узкой долиной Эордайка, одного из источников реки Апса, текущей к Адриатическому морю. Пришлось расчистить себе место целым рядом тактических передвижении и убийственных сражений; воины сражались на склонах, в ущельях, в долине и даже в мелкой реке. Александр поражен был ударом палицы и ранен брошенным камнем; несколько шаек наемников рассеялись и, убегая, распространили злополучные слухи о положении запертого войска. Но военный гений царя и тактическая опытность македонян блестяще оправдались. Неповоротливые вообще фаланги, обращаясь фронтом то вправо, то влево, непреодолимо наступали там, где почва была благоприятна; всадники, прикрывавшие фланги, врывались в ряды наступающих варваров, между тем как пращники, агрианские копьеносцы и гипасписты отыскивали неприятеля в его потаенных местах. Один горный хребет за другим был взят, губительная блокада была прорвана.

Иллирийские полчища, оттесненные, но не побежденные, стояли лагерем в стороне от города, по обычаю варваров, без окопов, без сторожевых постов. Лишь только Александр узнал об этой беспечности, он предпринял ночное нападение, вполне удавшееся. Кто из иллирийцев не пал от копий победителей, тот спасся, без оружия, поспешным бегством. Побежденные царьки, боясь грабежа, попросили мира и получили его на легких условиях, так как царь не имел времени заняться совершенным покорением варваров. Дело в том, что из Греции пришли известия о новых волнениях, грозивших расстроить все его грандиозные планы.

Восстание греков. Неизвестность судьбы царственного юноши во время сражений в горных странах, распространенная беглецами весть, будто он пал, пробудили во всех греческих городах надежду на возможность свергнуть македонское иго. Это иго тяжело лежало на некогда свободных гражданах; ибо македонские гарнизоны в городах, замки которых они занимали, позволяли себе самые дерзкие посягательства на права граждан. Еще более делали это их приверженцы в городах, преимущественно в Фивах, где Кадмея, укрепленная новыми крепостными сооружениями, стала острогом для населения, которое под начальством Эпаминонда сломило грозное могущество Спарты. И другие государства чувствовали тяжкий гнет, производившийся наперекор условиям коринфского союза македонскими властителями. Сношения и торговля сковывались, афинские суда на Пропонтиде захватывались и удерживались, как добыча. Надменность македонян без стеснения переступала границы закона и заключенных договоров.

При таких обстоятельствах охотно внимали речам Демосфена и Ликурга, когда они увещевали к вооружениям, когда они изображали Афины передовым воителем за право и свободу. При этом они успешно поддерживались персидским золотом, текущим из казнохранилищ Великого царя, чтобы породить врагов македонянам. Этоляне, элейцы, аркадяне и мессенцы выказали себя готовыми к отпадению от угнетателей. Фивы первые перешли от слов к делу. Граждане восстали; все, что находилось из македонского гарнизона в городе, было перебито; изгнанных патриотов пригласили вернуться и стать во главе общины. Перед собранием союза в Коринфе явились фивские послы, неся в руках оливковые ветки, обвитые шерстью, и приглашая к поддержке святого дела отчизны. Их жалобы и просьбы не остались неуслышанными. В большей части государств готовились оказать помощь; уже двинулись из Элиды и Аркадии к Истму ратные дружины наемников.

Александр в Элладе. Когда Александр получил эту весть, он тотчас же тронулся со всеми своими силами и, не отправляясь сначала в Пеллу за подкреплениями и военными потребностями, двинулся вперед прямым путем по мало протоптанным горным тропинкам вдоль цепи Пинда, и уже на седьмой день после перехода через Камбунские горы оказался в Фессалии, а еще через шесть дней – по ту сторону Фермопил. Его не опередили ни известие, ни посланец; неожиданно для всех разнеслась весть: «Царь, считавшийся побежденным, убитым, стоит с войском на эллинской территории!» Это известие парализующим образом подействовало на все движения греков. И в самом деле, Александр расположился уже под Фивами; он предложил свое прощение, требуя только выдачи зачинщиков. Но граждане, в которых проснулось сознание прежнего их величия, на этот раз не склонились под ненавистное иго. Решившись бороться и умереть за свое святое право, они насмешливо требовали, чтобы Александр, если желает мира, передал им военачальников Антипатра и Филоту. Царь все еще медлил приступом на древний славный город. Приготовляя осадные машины, он сделал новые миролюбивые предложения. Когда и те были отвергнуты, он выстроил войско тремя отрядами для рокового приступа, последовавшего прежде, чем дан был собственно приказ к этому. Пылкий Пердикка, во главе первого отряда, отбил высыпавших фивян и ворвался во внешние укрепления, но пал, тяжко раненный, при приступе на второй вал. На поддержку его подошел второй отряд под командой Аминты, вслед за которым Александр отправил стрелков из лука и агрианцев. Вал, несмотря на самую геройскую оборону, был взят, ворота выломаны, и бежавший неприятель преследовался до самого храма Геракла. Здесь, как бы на глазах покровителя города, граждане остановились и воспротивились преследовавшим. Они ринулись вперед и в кровопролитной резне сразили все, что оказывало сопротивление. Раздался победный пеан; город казался спасенным, отмщенным в крови наступавших воинов. Но никакой Пелопид, никакой Эпаминонд не стоял во главе храбрецов, чтобы сохранить твердый порядок. В то время, как они перепутавшимися, расстроенными рядами преследовали бежавшие полчища, они наткнулись на сомкнутую фалангу македонян, встретившую их направленными на них копьями. Страшное столкновение мгновенно решило дело. Напрасно отдельные кучи собирались для сопротивления, напрасно отдельные воины боролись до смерти; город был взят, убийство и все ужасы войны свирепствовали на улицах, в домах и храмах. Лишь единичные беглецы спаслись в Афины, а кучка воинов на конях и пешком проложила себе свободный путь к расположенным по близости горам.

Александр

Статуя из паросского мрамора, хранящаяся в мюнхенской глиптотеке. Статуя эта подверглась многочисленным и весьма неудачным реставрациям. Реставрированы: обе руки, которые были сломаны; вся правая нога и возвышение, на котором она находится, а также половина плинтуса; передняя половина левой ноги. Голова действительно – Александра

На следующий день производился суд над городом; а судьями были граждане разрушенных фивянами городов Феспий, Платей и Орхомена. Приговор, который при таких обстоятельствах не мог быть сомнительным, гласил, чтобы Фивы были стерты с лица земли, а плененное население продано было на невольничьем рынке. Александр велел исполнить приговор; выручка от продажи 30 000 мужчин, женщин и детей составила 440 талантов (более 1.025,000 руб.). Победитель должен был силой страха смирять души тех, кого он не мог склонить к себе мягкими средствами. Это было, это есть то проклятие, которое следует за завоевателем на его кровавом пути.

Царь, однако, достиг своей цели: со всех сторон прибыли теперь вестники мира; даже Афины, оказавшие покровительство беглым фивянам, отправили посольство, которое ласково было принято и отпущено с ответом, что ранее заключенный союз будет продолжаться, если граждане выдадут для наказания десять ораторов и военачальников. Но афинский народ понял смысл рассказанной Демосфеном басни о стаде, которое, чтобы получить мир, должно было выдать волкам своих сторожевых псов; они не согласились на это условие, но все движимое имущество свое снесли в ограду непоколебимых стен, за которыми, прикрывшись со стороны моря превосходным флотом, можно было целыми годами оказывать сопротивление даже сильнейшему сухопутному войску. Взвесив это обстоятельство, царь, по предложению доблестного Фокиона и расположенного к македонянам оратора Демада, заключил договор, не настаивая на выдаче ораторов и военачальников. Когда он затем вновь созвал в Коринфе собрание всех эллинов, он со стороны послов был осыпан хвалами и лестью, которые он также сумел оценить, как презирал упорство единственно противившихся еще спартанцев.

Крылатый гриф. Персидская скульптура (барельеф) в ассирийском стиле, найденная в развалинах города Сузы. В Луврском музее в Париже

ЗАВОЕВАНИЕ ПЕРСИДСКОГО ЦАРСТВА

Дела родины были теперь приведены в порядок, и вот юный герой мог думать о приведении в исполнение дальнейших своих планов. Тотчас же по возвращении своем в Македонию, Александр сделал приготовления к большому походу в Азию. Военные силы государства он разделил на две половины: одну он предоставил испытанному Антипатру, которому и поручил управление и охрану Македонии; другую он предназначил для похода. Последнюю при помощи отрядов греческих государств и навербованных наемников он довел до 35000 человек. На смотре оказалось 9000 фалангитов, ополчение из трех западных провинций царства, 3000 гипаспистов, между ними царская гвардия аргираспидов или среброщитных; затем 1.000 агрианцев и стрелков из лука: все эти войска были под командой Пармениона. Конницей из 1500 тяжеловооруженных гетайров и 600 сариссофоров (копьеносцев) командовал Филота, сын Пармениона. Сюда присоединились еще 7.000 легковооруженных пеонов и фракийцев под начальством Кассандра, 7.000 гоплитов и 600 всадников, поставленных греческими союзниками, 1.500 фессалийских всадников в латах и 5600 тяжеловооруженных греческих наемников.

С этими сравнительно незначительными силами Александр надеялся одолеть персидское царство. Он был исполнен такой уверенности, что освободил своих македонян от большей части прежних податей и роздал много царских имений начальникам гетайров. Когда Пердикка спрашивал его поэтому, что же остается у него самого, он ответил: «надежда!» Впрочем, воодушевление македонского войска, как и беспорядок в персидском царстве оправдывали уверенность царя. Действительно, войско, полное уверенности в победе, было готово последовать за юным героем внутрь Азии по еще никогда не пройденным дорогам; а в Персии возмущения и споры за престол ослабили связь провинций между собой, и никакое общее национальное чувство не воодушевляло народов на упорное сопротивление.

Персидское царство. Персидское царство было вообще в самом плохом состоянии. Первый Дарий сделал много для того, чтобы соединить в единое целое народности, различные по языку, нравам и происхождению; но неудавшийся поход на скифов, потом возмущение ионян помешали проведению предположенной организации. Сын его Ксеркс вновь принялся за планы завоевания Греции, но после поражения при Саламине вернулся в свое царство и погряз в сладострастных наслаждениях сераля, между тем как его войска и флоты разбивались греками. Пятнадцать лет спустя после отступления своего из Греции, он погиб от руки Артабана (465 г.), начальника его телохранителей, напавшего на него ночью на его ложе.

Портрет Дария на одной из стен его дворца

Дарий одет в длинное, складчатое платье с широкими, развевающимися рукавами; борода и волосы завиты, а на голове цилиндрическая тиара

Ему наследовал Артаксеркс I Макрохир (Долгорукий), который старался исправить недостатки в управлении, равно как и в военном деле, но которому недоставало необходимой сила и энергии, чтобы привести в исполнение решительное преобразование. Он всюду встречал сопротивление; гирканцы и воинственные бактрийцы возмутились, потом, по их усмирению, египтяне, под начальством своих глав Амиртея и Инара. Два персидских войска побеждены были их оружием, пока, наконец, Мегабиз, зять царя, не победил повстанцев и заодно союзных с ними афинян.

По смерти царя Артаксеркса I, в его семействе один брат убивал другого. Через трупы и кровь взошел на престол Ох (сиятельный) под именем Дария II Нота (425), но только для того, чтобы, подобно предшественникам, в наслаждениях и распутствах гарема, среди женских интриг и козней евнухов, расточать силы и честь. Жена его Парисатида правила вместо него и посылала на жесточайшую казнь князей, знать и даже членов царского дома, противившихся её воле. К этим домашним распрям присоединились новые возмущения в провинциях. Наместники Лидии, Мидии, Бактрии восстали против царского правительства, не уважавшего ни божеского, ни человеческого права. Они были усмирены более коварством и изменой, нежели силой оружия. Благодаря таким средствам, удалось, наконец, и восстание в Египте ограничить нижней долиной Нила. Царь при смерти своей оставил потрясенное царство своему старшему сыну Артаксерксу II Мнемону (404), а наместничество в Передней Азии младшему сыну Киру, который, однако, как выше рассказано, поднял знамя восстания и с помощью эллинского наемного войска, бывшего под начальством Клеарха, пытался свергнуть брата с престола. Кир потерял победу и жизнь при Кунаксе. Между тем восстания при царе Артаксерксе продолжались. Любитель искусства Мавзол удержался в Карии и перенес свою резиденцию в Галикарнас; страны на Понте стали почти совсем независимы, также и Египет при туземных правителях Нектанебе I (Нектанабис), Тахе и Нектанебе II до 341 г. до P. X. Более, нежели эти волнения, не касавшиеся престола, печалили старившегося царя интриги и злодейства в собственном доме. Старшего своего сына, посягавшего вместе с придворными изменниками на его жизнь, он велел казнить; двух других сыновей ядом и кинжалом устранил младший, Ох, и теперь не было никого, кто бы по смерти отца мог спорить с братоубийцей за престол.

Мавзол

Колоссальная статуя, открытая Ньютоном в развалинах мавзолея. Ныне она хранится в британском музее

Этот царь Артаксеркс III Ох (358), сластолюбец и кровожадный варвар, старался с помощью своего наперсника, бессовестного евнуха Багои, подавить мятеж в провинциях жестокостью и всякого рода коварством, что и удалось. В крови и пламени погиб Сидон, глава возмутившейся Финикии, и подобными же средствами усмирен был Египет. Потом Багой ядом устранил самого царя и всех его сыновей, так что верховная власть перешла к боковой линии царского рода Ахеменидов.

Дарий III Кодоман (336), кроткий и справедливый правитель, стал главою государства. Он доказал уже личную свою храбрость, победив в единоборстве исполинского воина; но и он скоро погряз в сладострастии сераля и ни как государственный муж, ни как полководец не выказал силы и искусства. Так государство шло к своей гибели, которой оно давно бы уже и подверглось, если б против него поднялась сильная иностранная держава.

Странным должно показаться то, что в этом большом царстве, обнимавшем еще много не расслабленных племен, не поднялся ни один дельный, талантливый человек, чтобы, став во главе, устранить очевидные недостатки и поднять падающее государство смелой энергией в мирное время и на войне. Но деспотизм, как томительный кошмар, тяготел над всеми провинциями и останавливал всякое свободное движение. Ни одно серьезное увещательное слово благомыслящих людей не достигало ушей правителя, ни единый крик о помощи угнетенных, никакие вопли из пламени разрушенных городов не смели потревожить покоя беспечного, бездеятельного правителя в Сузах. Сто ворот закрывали доступ к его пышным покоям; комнатные слуги, евнухи, придворные, телохранители угрожали всякому дерзновенному, который посмел бы предстать перед монархом со словом истины. – По барину и слуги. Сатрапы окружали себя подобным же церемониалом, правили с одинаковым произволом, как и их владыка. Протекция двора доставляла им их наместничества, протекция двора вызывала их отставку или устраняла их петлей или секирой палача. – Так жил Великий царь и расхаживал в пурпуре и сияющей тиаре в своих залах и садах в Сузах и Экбатанах, пока смелый завоеватель не постучался суровым кулаком в ворота царства. Тогда он с невоинственными массами отправился против юного царя, закаленные воины которого одолели фракийцев, иллирийцев и эллинов.

Выступление Александра. Когда царь Филипп готовился к походу против Персии, он отправил осмотрительного полководца своего Пармениона, а также Аттала, с значительным отрядом войска вперед в Малую Азию, для освобождения греческих городов Малой Азии. В богатое подвигами лето, когда Александр дал первые опыты своего полководческого таланта, там с переменным счастьем воевал Парменион.

Против него командовал Мемнон, смелый искатель приключений из Родоса, который прежде принимал участие в одном восстании против Артаксеркса III, по подавлении его искал покровительства при дворе в Пелле, а затем в Персии снова достиг чинов и почестей. Он был человек с большими способностями, единственный достойный противник Александра. Во главе персидских всадников и эллинских наемников он заставил Пармениона снять осаду Питаны на эолийском побережье; затем он одержал победу в области Троады и оттеснил македонского полководца Калу, преемника Аттала, к Геллеспонту, где он ограничил его самым тесным пространством. Если бы тогда вовремя прибыли персидские сатрапы и флот, то Мемнон овладел бы всем побережьем; но в царстве Великого царя все движения происходили медленно.

Позиция македонян и персов в битве при Гранике.

Персы: R – конница. G – греки на персидской службе. Македоняне: С – наступление Александра. P – позиция; G – нападение на персидскую конницу; S – нападение на греческих наемников.

Но вот весной 334 г. Александр двадцатидневными переходами двинулся через Амфиполь, перешедши реки Стримон и Гебр, в Сест на Геллеспонте, где он, сам управляя своей триерой, устроил переправу посредством 160 кораблей и множества плоскодонных лодок. Враждебно настроенный против него город Лампсак он пощадил по просьбе философа Анаксимена и затем отправился к гавани ахейцев, западной бухте Геллеспонта, где принес жертвы богам и вместе с любимцем своим Гефестионом украсил венками могилы Ахиллеса и Патрокла. После этого торжества он соединился снова с войском, стоявшим еще лагерем у Лампсака. Потом он вблизи от берега прошел по плодоносным полям Фригии, где, как он слышал, сатрапы Передней Азии собрали против него значительное войско в 40 000 человек, состоявшее наполовину из персидских всадников и греческих наемников. Они стояли лагерем на Гранике, реке, текущей с южных гор в северном направлении к Пропонтиде (Мраморному морю). Вначале персы колебались, дать ли им сражение подступающему Александру; опытный в военном деле полководец Мемнон заявил в военном совете, что вернее можно истребить неприятеля, опустошая вокруг него страну и беспрестанно беспокоя его со всех сторон многочисленной конницей. Он, следовательно, советовал держаться той тактики, против которой напрасно пробовали свои силы и римские легионы, и конные латники запада. Одолела ли она и Александра, войско которого благодаря тщательному расчленению на все роды оружия, особенно же благодаря конным и пешим легковооруженным, было подготовлено ко всякой борьбе, это нужно оставить нерешенным, так как сатрапы отвергли предложение Мемнона и стали ожидать неприятеля в благоприятной позиции на правом, круто обривающемся, берегу Граника. Впереди, на далекое расстояние вдоль реки, скакали эскадроны, позади которых на холмистой почве расположилась пехота.

Конная статуя Александра Великого (бронзовая статуя из Геркуланума)

По всей вероятности, уменьшенное воспроизведение из той большой группы (9 пеших воинов и 25 всадников), которая, по приказу Александра, была изготовлена Лисиппом в память битвы при Гранике и была потом поставлена в Дионе, в Македонии.

Битва на Гранике. Увидев неприятеля, Александр велел своим колоннам стать в боевую линию. Он применил здесь косой боевой порядок Эпаминонда; только нападающим крылом его было правое, и иное оружие решило тут дело, чем как это было в битвах фиванского героя. Дело в том, что он сам, во главе конных эскадронов, нанес тот удар, который должен был повлечь за собой победу: он оказал при этом величайшее доверие к коннице, которую раньше мало принимали в расчет и мало употребляли в дело. Хотя Парменион, по причине трудной местности, настойчиво не советовал вступать в бой, царь дал решительный приказ к наступлению.

Сперва Аминта с сариссофорами, легковооруженными всадниками и гипаспистами обращается против крайнего, левого крыла неприятеля, как будто желая его обойти, и тем побуждает персов посылать все больше и больше людей к угрожаемому пункту. Превосходя численностью, силы последних отбросили, наконец, македонский отряд, порядочно поколотив его, в реку и за нее. Но вот сам царь во главе одетых в латы гетайров, справа имея за собой агрианцев и стрелков, слева – гипаспистов, рысью приближается к средине персидского левого крыла. На крутом и ограниченном речном берегу завязывается упорный рукопашный бой. Персы, под командой Мемнона и его сыновей, храбро обороняют свою позицию, хотя они, имея против себя тяжеловооруженных всадников и выстрелы агрианцев, оказываются в невыгодном положении. Александр, в блестящих доспехах, с шлемом, украшенным с обоих боков белыми, на подобие крыльев, перьями, сражается в самой густой свалке. Вокруг него кипит вся сила боя, так как персидские князья добиваются чести сразить царя. Тут бьются Мемнон и его сыновья, Арсам, сатрап киликийский, Арсит, фригийский, Спифридат, лидийский, и много родственников царского дома; все они направляют свое оружие на шлем с белыми перьями, который защищают македонские всадники. Копье в руке Александра расщепляется; сломалось и оружие щитоносца. Коринфянин Демарат подает ему свое. Тогда на него налетает князь Митридат с кучей всадников; но Александр пронзает его страшным ударом, а равно и брата его Ресака, который рассек ему шлем. Однако, вот Спифридат уже заносит кривую саблю над незащищенной головой царя; тогда храбрый Клит отрубает поднятую руку перса и, вторым ударом, укладывает его замертво наземь. Рукопашная схватка становится все ожесточеннее и кровавее; но всадники прокладывают себе, наконец, путь, разбивают варваров и принуждают их бежать во все стороны.

В продолжение этого времени и македонское левое крыло, под командой Пармениона, перешло реку. Гоплиты спереди нападают на греческих наемников, сражавшихся на стороне персов; в то же время слева фессалийские всадники и справа сам царь со своей конницей и сариссофорами, после отчаянного боя, врываются в сомкнутые ряды, которые теперь совершенно разбиваются и уничтожаются.

Вследствие этой первой победы вся Малая Азия доставалась победителю, так как неприятельское войско совершенно распалось, а сатрапы вначале не имели средств собрать другое. Александр, урон которого был незначителен, выказал себя, впрочем, достойным своего счастья. Он не только почтил своих всадников, павших при первом натиске, памятником из 25 медных статуй, созданных мастерской рукой Лисиппа, но посетил также и раненых и позаботился об уходе за ними. Даже трупам варваров он велел сделать приличное погребение. Из богатой добычи он послал своей матери Олимпиаде драгоценную утварь и ковры, а 300 персидских доспехов он отправил, в качестве обетного дара, в Афины. Так же щедро наградил он своих товарищей по оружию, с помощью которых одержал победу.

Поход в Малой Азии. После короткого отдыха Александр начал завоевательный поход по провинциям Малой Азии для покорения различных персидских сатрапий и эллинских приморских городов. Он мало встречал сопротивления. Полководец его Парменион овладел фригийскою столицей Даскилием; сам он вступил в Лидию, а вскоре и в её столицу Сарды, где сдался ему без боя крепкий замок с богатыми сокровищами. Как освободителя, приняла его большая часть греческих городов, среди них в особенности Эфес, где невыносимый гнет олигархической партии вызвал всеобщее восстание. Демократическое устройство теперь всюду было восстановлено. Только важный портовый город Милет оказал упорное сопротивление. После того как Александр, наконец, со стороны суши овладел внешнею частью города, он начал осаду внутренней части. В то же время Никанор со 160 македонскими триерами пристал к господствовавшему над городом острову Ладе и принудил неприятельский флот, силой в 400 парусов, у мыса Микале, на небезопасном рейде, оставаться бездеятельным зрителем осады и взятия могущественного города. Однако все приступы были отбиты, и только с помощью осадных орудий удалось, наконец, вынудить сдачу города. Оставшихся в живых Александр помиловал.

Между тем Мемнон с остатками побежденного на Гранике персидского войска бросился в Галикарнас, важнейший город на карийском побережье. Поставленный Великим царем во главе всех морских сил и приморских областей, он решился противостать здесь македонянам. Он еще более укрепил город устройством новых оборонительных сооружений, поместил сильные гарнизоны в Минде на оконечности мыса и в других соседних местах и со своими войсками, состоявшими из персов и греческих наемников, спокойно ждал приближения неприятелей. Ночное нападение последних на Минд было кровопролитно отбито. Александр между тем совершенно распустил свой флот, так как он вовсе не мог равняться с персидским; занятие Галикарнаса могло поэтому быть произведено только cо стороны суши. Были применены все средства осадного искусства, чтобы одолеть упорную оборону. Передвижные башни, тараны и стенобитные машины, под прикрытием охранительных навесов, называвшихся черепахами, работали с разрушающей силой; катапульты и баллисты беспрестанно находились в действии. Напрасно защитники делали вылазки и сожгли часть машин: настойчивость осаждавших возмещала всякую потерю.

Тогда Мемнон, понимая безнадежность дальнейшего сопротивления, велел зажечь город, жителей принял на свои корабли и увез их к неподалеку расположенному острову Косу. Сушу он предоставил победителю, но ему и превосходному флоту его принадлежало море. И тут он выказал себя достойным быть противником Александра. Мемнон составил смелый план, состоявший в том, чтобы завоевать греческие острова, посредством персидского золота привести к отпадению всю Элладу и с соединенными войсками напасть на самую Македонию. Он завоевал уже Хиос и частью овладел Лесбосом. Также много кикладских островов стали на сторону персов; на Эвбее ждали человека, который ловкими переговорами умел склонять к себе сердца, а счастливыми успехами приобретать доверие. Спартанцы вошли с ним в сношения, афиняне прислушивались к его призыву, вся Греция пришла в волнение. Даже к варварским народам по соседству с Македонией Мемнон будто бы послал доверенных лиц с обещаниями и наполненными золотом кошелями. Никто не говорит нам, что за планы покоились в уме этого недюжинного человека, ибо смерть разрушила смелое строение его проектов и надежд. Он заболел при осаде Митилены, могущественнейшего города на Лесбосе, и умер. Его племянник и преемник по главному начальству, Фарнабаз, раздробил свои силы, а Харидем из Афин, напоминавший сузскому двору об осторожности по отношению к опытному на войне неприятелю и указывавший на помощь греческих наемников, за добрый совет свой был задушен. В Персии не было никого, кто бы мог его заменить.

По занятии Галикарнаса, Александр очутился в обладании всей Карией, и господство над ней передал ограниченной в своей власти персами карийской царице Аде, которая в самом начале поспешила ему навстречу, чтобы уверить его в своей дружбе. Она в то же время прислала ему лучших своих поваров, чтобы он не испортил себе желудка дурно приготовленными кушаньями; но он отпустил славных артистов, уверяя, что получил от воспитателя своего Леонида еще более великих мастеров поваренного искусства, именно воздержность и деятельность.

С частью своего войска он двинулся далее в Ликию, составлявшую независимое государство под персидским покровительством. Не наталкиваясь на сопротивление, он завладел страной, но удовольствовался присягой в верности ему народа и оставил прежнее устройство. Из Фаселиды он по опасной, залитой морем дороге (памфильская лестница) проник в Памфилию, покорил Аспенд и из Перги пошел на север, в суровые писидийские горы, откуда он после многих стычек с дикими, воинственными горцами достиг до Келен, столицы Фригии, которая добровольно сдалась ему.

В городе Гордии он остановился на зиму. Здесь он мечом разрубил искусно завязанный узел, от развязки которого, как верили, зависело господство над Азией.

Стянув к себе весной 333 г. свежие войска из Македонии и Греции и снова соединившись с конными отрядами Пармениона, перезимовавшими в области Сард, он направил свой поход через Анкиру к киликийским проходам на северном краю Тавра. В знойный летний день, он, покрытый потом и пылью, достиг города Тарса, через средину которого под тенистыми кустами протекает Кидн, прохладный горный поток. Прелесть местности и прозрачность и свежесть воды приглашали к купанью. Александр, пренебрегая всякой осторожностью, разделся и бросился в светлые воды, но тотчас же лишился сознания. Царя, правда, спасли из волн, но состояние его было в высшей степени опасным: он находился между жизнью и смертью.

Тогда лейб-медик его Филипп приготовил целительный напиток. В то же время Александр от Пармениона получил письмо, предостерегавшее его от этого Филиппа, потому-де что он подкуплен персидским царем. Когда явился врач с напитком, царь твердо взглянул на него и убедился в его верности. Вслед затем он передал ему письмо, осушая в то же время без колебания чашу. Он не обманулся в нем. Лекарство вызвало сильный пот, за которым следовали крепительный сон и скорое выздоровление.

Битва при Иссе (ноябрь 333 г.). Но было и пора царственному полководцу осилить болезнь; ибо вскоре затем прибыло известие, что сам Дарий поднялся из древней своей резиденции и со всеми силами царства уже стоит на сирийских равнинах, чтобы остановить дальнейшее наступление отважного завоевателя. Александр немедленно двинулся вперед против превосходящего силами неприятеля. Две дороги вели из киликийской нагорной страны в равнину: одна на восток, через цепь гор Амана, другая на юг, сначала через дефиле у моря, затем через сирийские проходы. Он избрал последнюю, хотя и более далекую дорогу и, пройдя затруднительные теснины, достиг расположенного у моря городка Мириандра. Здесь войско настигла сильная буря, заставившая его остановиться. Но прежде чем можно было продолжать поход в Сирию, прибыли рассеянные беглецы, которые сообщали, что главные персидские силы двинулись вперед через аманские теснины, перебили отставших раненых и больных македонских воинов и необозримыми массами развертываются при Иссе на прибрежной равнине.

Дарий стоял, следовательно, в тылу македонского войска, преграждая ему путь на родину. Этот неблагоприятный поворот привел в робость много мужественных дотоле сердец, так как в случае поражения невозможно было ни спасение морем, ни отступление сушею. Но сам царь полон был радостного упования, и уверенность его скоро сообщилась и войску.

Поле битвы при Иссе (рисунок по фотографии)

Еще в тот же вечер он приказывает отступление обратно через дефилеи, высота которых достигнута была около полуночи. После отдыха в несколько часов он до рассвета продолжает путь через теснины. Справа темными массами поднимаются высокие утесы гор, слева виднеется море, заблиставшее восходящею зарею. Шествие вооруженных, стеснившееся в одну колонну, вьется через скалы и утесы прохода.

Тотчас по выходе из теснин, отряды войска развернулись и двинулись вперед для наступления в равнину, по которой протекает Пинар, значительный ручей. Многочисленные персидские конные отряды и стрелки из лука, теснившие раньше македонский авангард, теперь отступили за речку. Зато 20.000 варваров с гор угрожали правому флангу войска. Против них царь двинул сначала агриандев, затем, когда он сам стал нуждаться в них для общего натиска, тяжелую и легкую кавалерию, которая отбила всякое движение неприятелей в равнину и в тыл главных сил. Теперь Александр построил боевой порядок. Справа стали сариссофоры под командой Протомаха, пеоны и македонские всадники, с одной стороны прикрытые агрианцами, с другой – стрелками из лука. Затем, по левой стороне, следовали гипасписты (3000 человек) и фаланги гоплитов Кена и храброго Пердикки. К ним примыкали, под командой опытного Кратера, фаланги Мелеагра, Птолемея и Аминты, далее критские стрелки из лука, фракийская пехота, фессалийская конница и легко вооруженные конные наемники. Парменион, по обыкновению руководивший левым крылом, получил приказ развернуть линии до самого моря, чтобы предотвратить обход фланга неприятелем.

Во время этих движений и персы, по ту сторону реки, как было видно, кончали выстраиваться. Греческие наемники, 30 000 человек, стали на правом фланге, на левом выстроилось 60000 тяжеловооруженных варваров (карданов). Большая часть конницы рысью направилась к правому крылу на равнину у моря, где она имела более свободный простор. Позади этих войск стоял сам царь Дарий, на виду у всех, на высокой колеснице, украшенной золотыми изображениями Бела и Нина. Его пурпуровое одеяние обшито было серебряными полосами, плащ его сиял золотым шитьем, на золотом поясе висела сабля, сверкавшая драгоценными каменьями. 15 000 так называемых родственников верхом на конях охраняли его священную особу. К этому отряду примыкали 10 000 бессмертных и многочисленные войска ополчения глубокими колоннами, так как во фронте не было более места.

Битва при Иссе (снимок с мозаичного изображения, найденного в Помпеях в Casa del Fauno).

Мозаика эта, по всей вероятности, копия со знаменитой картины Елены, дочери Тимона Египетского, принадлежит к числу величайших и важнейших памятников греческого искусства. Она изображает решительный момент битвы при Иссе, когда Александр Македонский вместе со своими гетайрами нападает на колесницу царя. Один из спутников последнего напрасно старается его защитить: Александр поражает его самого копьем, а лошадь его, истекая кровью, падает на землю. Дарий, не обращая внимания на другого спутника, который на случай бегства держит для него наготове свою собственную лошадь, с болью взирает на жертву преданности.

Посреди своих верных гетайров медленно наступал Александр, пока неприятельские стрелы не стали оказывать действия. Тогда он в стремительном натиске, при котором за ним справа и слева следуют гипасписты, сариссофоры, агрианцы и стрелки, бросается за реку и врывается в самую середину левого крыла кардаков. Две ближайшие фаланги остаются соединенный, так что нападающая колонна является как бы неправильным треугольником, вершина которого неудержимо вламывается в толпу неприятелей. Зато гоплиты центра не в состоянии наступать с такою же быстротой. Возникает промежуток; эллинские наемники врываются туда и оттесняют левое крыло македонян к морю. Фессалийская конница собирается проложить выход фалангам; но ее саму стремительно атакуют конные отряды варваров. К ужасу Пармениона, она дает тыл перед подавляющей массой неприятелей. Но в этот момент проявляется отличная обученность, и военная опытность фессалийцев. Возобновляя наступление, они свойственным им клинообразным строем рассекают массы не ожидавших этого неприятелей, которые, однако, снова собираются и подавляющей массой вторично отбрасывают назад наступающие эскадроны. Конное сражение колеблется то в ту, то в другую сторону, оставаясь нерешенным; однако, при большей продолжительности его, меньшинство, по-видимому, должно пасть.

Между тем царь прокладывает себе широкую кровавую дорогу сквозь кардаков, чтобы достигнуть самого Дария. Родственники и бессмертные, благороднейшие вожди и князья персов напрасно заступают ему дорогу; они падают от копий и мечей македонян, умеющих пользоваться своим оружием. Уже копье агрианца пронзает кресло Дария; благородные кони становятся на дыбы; тогда тот вскакивает на другую колесницу и оттуда на белого коня, чтобы трусом покинуть бой, войско и честь. Вся масса варваров, построенная фронтом назад, следует его примеру. Победители обращаются теперь против греческих наемников, которые, поддерживаемые персидскими конными полчищами, в убийственном бою теснят фаланги Пармениона. Македоняне решительно в невыгодном положении, ряды их расстроены, несколько вождей убито. Эллины на персидском жаловании храбро и искусно бьются за славу своего оружия. Тогда появляемся сам Александр во главе своих эскадронов и с ним победа. Наемникам приходится очистить поле битвы со значительным уроном; однако, ядро их, около 8.000 храбрых, поседевших воинов, сквозь победителей и побежденных прокладывают себе путь к морю и пробиваются далее через южные проходы в самую Финикию.

Лишь под вечер Александр мог начать деятельное преследование побитых персов. Он совершенно рассеял бежавшее войско и завладел лагерем вместе с большими богатствами. В его руки попал и гарем Дария и в нем Сисигамбида, его мать, жена его Статира с двумя дочерьми и одним сыном даря. Но он не вывел пленных в триумфе, по варварскому римскому обычаю, а обошелся с ними снисходительно и с почтением; он будто бы на следующий же день посетил цариц в их палатке, чтобы дать им уверение в достойном, царском обращении с ними. Когда царица-мать по незнанию его особы склонила колена перед его спутником Гефестионом, он сказал: «Это – другой Александр!» и великодушно поднял ее.

Покорение Финикии. Александр стоял на вершине счастья. Малая Азия и пограничные страны находились в его власти; его гений, поддерживаемый его благоустроенным войском, сразил не только неповоротливые массы варваров, но и ратные дружины эллинских наемников. Однако он не возгордился своей победой, он не предался покою; напротив, он осмотрительно и с неустанной деятельностью преследовал дальнейшие свои цели. Персидское царство лежало перед ним открытым. Он мог, беспрепятственно наступая вглубь Азии, помешать скоплению новых масс войска. Но ему казалось более важным наперед подчинить своей власти прибрежные страны и тем сделать безвредным персидский флот, который, если во главе его стоял вождь в роде Мемнона, угрожал ему постоянной опасностью. По этому, хорошо взвешенному, плану царь тотчас же тронулся с поля битвы при Иссе и, следуя вдоль берега, проник в Финикию. Пока Парменион в стороне занимал Дамаск с неизмеримыми богатствами Дария, самому царю подчинились города Арад и Мараф, а также Библ и Сидон.

Богатый и могущественный город Тир, правда, также выразил готовность подчиниться ему, но отказался открыть ворота вооруженным силам. Граждане доверяли своим крепким стенам, положению города на острове и своему флоту, господствовавшему на море. Старый Тир (Палетирос) лежал на материке, но уже в раннее время возникли поселения на двух небольших островах, расположенных перед берегом. Поселенцы из Сидона увеличили эти поселения, и в 12 ст. до Р. Хр. царь Хирам соединил оба острова, засыпав узкий пролив. Он увеличил город также еще могучими дамбами и гидравлическими сооружениями и заложил на севере сидонскую, на востоке египетскую гавань, для охраны которых он возвел громадные стены. Стены эти впоследствии были продолжены вокруг всего города и, отвесно подымаясь из моря, на востоке в слабейшем месте были вышиной в 45 м (147 футов). Салманассар, царь ассирийский, и Навуходоноссор некогда тщетно осаждали эту твердыню целыми годами.

Александр, не отступавший ни перед каким препятствием, предпринял осаду издревле знаменитого города. Тогда граждане прежде всего отправили женщин и детей и всех безоружных в свою колонию Карфаген, а сами стали строить искусные военные машины для отражения нападения. Чтобы проложить себе через море путь к городу, царь велел насыпать дамбу; но когда последняя достигла стен города, то передвижные башни, охранительные навесы и прочие осадные оружия македонян подожжены были брандерами тирян и сгорели. Посредством смелой вылазки осажденным удалось также разодрать свайное сооружение дамбы.

Тогда Александр собрал вокруг города превосходный флот от Сидона, Кипра и других мест и велел устроить еще более широкую и крепкую дамбу. Но и тиряне не бездействовали. Они заградили свои гавани цепями, прикрыли входы кораблями и прочими орудиями обороны, погрузили в море громадные каменные глыбы, чтобы затруднить для неприятельских триер приближение, рабочих на дамбе днем и ночью осыпали градом выстрелов и делали многочисленные вылазки; но все напрасно. Тогда они попробовали бороться с превосходившим их неприятельским флотом, чтобы сохранить свободными свои гавани; но и это им не удалось. Неутомимые македоняне заканчивают дамбу, она достигает городских стен; с нескольких передвижных башен спускаются подъемные мосты; воины проходят по ним, чтобы взобраться на зубцы стен; а внизу тараны с большой силой работают против самых стен. Однако осажденные приняли меры противодействия. Особые снаряды сыплют на штурмующих неприятелей раскаленный песок; гарпуны своими крюками срывают щиты и сбрасывают воинов в пропасть; серпы на длинных шестах подрезают канаты таранов, так что последние падают, не оказывая действия. Таким образом приступ отбивается.

Между тем Александр заметил, что только с более слабой южной стороны можно с успехом произвести нападение; поэтому, чтобы обмануть внимание тирян, он велел предпринять нападения на обе гавани и вооруженным судам со всех сторон сновать около города. Сам же он обратился к южной стороне, с помощью сильных кораблей с таранами пробил брешь и, несмотря на отчаянное сопротивление, пошел на приступ (август 332. г.). Храбрый Кен выдерживал бой с защитниками у пролома, Александр же направился вправо, со своим отрядом; незаметно взошел на стену – сам он был вторым – и ему удалось напасть на храбрых тирян с тылу, между тем как Кен и штурмующие на дамбе проникали всё далее вперед. Теперь уж не помогало более никакое геройство, никакая храбрость; в отчаянной борьбе граждане должны были уступать перед натиском со всех сторон. На площади Агенора последние защитники, с мужеством отчаяния оборонялись до самой смерти.

Пало, говорят, 8000 тирян, между тем как урон победителей определяемся только в 400 человек, что конечно в виду семимесячной продолжительности осады является несколько невероятным. Пленные защитники города проданы были на невольничьих рынках, по общепринятому в войнах древности обычаю. Александр таким образом тоже поступил по жестокой традиции. Он был, правда, кроток и милостив по отношению к тем врагам, которые не могли ему вредить, как, например, к жене и матери Дария; но доказательств признания храбрости и по отношению к неприятелю мы у македонского завоевателя находим так же мало, как и у других полководцев того времени.

Падение Газы. Одинаково беспощадно обошлись с населением сильной пограничной крепости Газы в палестинской Сирии. Она преграждала путь в Египет и храбро защищалась евнухом Батисом, верным слугой своего царя, с помощью аравийских наемных дружин. Положение города на крутом земляном валу посреди низменной песчаной местности и его высокие стены делали его почти неприступным, как заявляли все мастера, заведовавшие осадными сооружениями. Однако Александр, которого не пугало никакое затруднение, велел сделать сильную насыпь, так что после невыразимых усилий можно было, наконец, подвести к стене машины.

Многие из них были разрушены при стремительной вылазке гарнизона; стрела из катапульты пронзила щит, панцирь и плечо царя, поспешавшего на помощь. Но осада все-таки продолжалась настойчиво. Посредством мин и новых привезенных из-под Тира осадных орудий стены во многих местах были сломаны, и, после того как три приступа геройски были отбиты, македонская фаланга, пущенная в дело всей своей массой, открыла себе кровавую дорогу в город. Храбрый начальник Газы, тяжко раненый, был принесен к победителю, который, по мало заслуживающему вероятия известию, будто бы проволок его вокруг города, привязав его за проколотые пятки к колеснице. Мы должны подвергнуть это сомнению, так как бесполезной жестокости в характере Александра не было.

Соседние с Финикией племена, в особенности самаритяне и израильтяне, подчинились без сопротивления. Последние, хотя и отказавшие в своей помощи при осаде Тира, получили прощение и с ними обошлись снисходительно. Царь мирно вступил в Иерусалим; он посетил и храм и Святая Святых в нем, чтобы познакомиться с богослужением этого обособленного племени. Затем он без дальнейших препятствий продолжал поход в Египет.

Во время этих осад и переходов великий царь персидский неоднократно присылал посольства о заключении мира, предлагал Переднюю Азию до Евфрата и крупные денежные суммы, но получил гордый ответ, что условия ставятся победителями, принимаются побежденными, и что лишь личное его появление и подчинение может ему приобрести милость Александра. Но персидский монарх так низко еще не опустился; ему недоставало только какого-нибудь Мемнона, который мог соединить греческие государства против Македонии. Таковым себя считал спартанский царь Агис. Он получал персидское золото и вербовал на него не только многочисленных наемников, но и старался вовлечь в свой союз другие государства Пелопоннеса. Зато Фарнабаз, начальник персидского флота, выказал себя совсем неспособным. Он довольствовался тем, что грабил острова; он не делал ничего для поддержки киликиян и финикиян, пока флот его, наконец, не уменьшился до немногих судов. Преследуемый македонскими военачальниками, он бросился к Хиосу, где был захвачен вместе с оставшимися еще у него пятнадцатью триерами. Наконец перешла к македонянам и Митилена на Лесбосе, которую занял афинянин Харет с 2000 наемников. Персы теперь уже совершенно были прогнаны с моря, и Египет оставался единственной прибрежной страной, которая была на вид еще подчинена великому царю.

Тетрадрахма Александра Великого

Александр в Египте. Итак, к стране чудес на Ниле направлял свой поход победоносный герой. Персидский сатрап подчинился, народ был рад освободиться от персидского ига. Александр без всякого сопротивления прошел по стране и занял столицу Мемфис; но он счастливым взором заметил также на узком мысу к западу от канобского устья Нила место, казавшееся особенно благоприятным для торговли. Там он построил Александрию, позднейшее средоточие мировой торговли, образования и литературы. Отсюда он предпринял экспедицию внутрь Ливии к оазису и знаменитому храму Зевса Амона. Дождь на пути освежил почти умиравших уже от жажды воинов, так что они могли продолжать путь через море песку, пока не достигли оазиса. Он лежал, наконец, перед ними, подобно изумруду, со своей сочной зеленью, своими тенистыми пальмами, простиравшими свой навес из листьев над прозрачными ключами и ручьями, и по средине почтенный храм со статуей бога Амона, которая благодаря своей бараньей голове существенно отличалась от Олимпийского Зевса Фидия. Старший из жрецов встретил царя в преддверии храма, велел свите остановиться и повел его в келью бога. Александр с радостным лицом вышел снова к своим спутникам, но умолчал о содержании изреченного ему оракула. И с доверием встречен был слух, будто верховный жрец при входе в храм приветствовал его именем сына Зевса и посулил ему владычество над земным шаром. Александр не имел повода прекословить этому, ибо отблеск божественного происхождения мог быть только выгодным для него при дальнейших походах на востоке. Обратный поход из оазиса был короче и вел непосредственно в Мемфис.

После того как здесь управление страной было приведено в порядок, узнали, что Дарий собрал новое, огромное ополчение на равнинах Месопотамии; тотчас же Александр со своими, привыкшими к победам, дружинами отправился в путь, чтобы напасть на врага (331 г.). – Через перешеек, соединяющий Азию и Африку, поход направился в Финикию, где в восстановленном Тире совершено было торжественное жертвоприношение и состоялись блестящие праздничные игры. Царь принял здесь самые целесообразные меры, как относительно управления Финикией, Сирией и эллинскими государствами, так и в отношении порядка и боевой способности его войск. Значительные отряды фракийцев, греков и македонян прибыли на подкрепление и должны были быть обучены и размещены по полкам. Самаритяне, попытавшиеся на дерзкое восстание, были наказаны. Затем собраны были нужные для дальнейшего похода запасы, чтобы воинский дух бойцов не был ослабляем недостатком в съестных припасах. После таких приготовлений тронулось все войско из Дамаска. После одиннадцати тягостных переходов достигли Евфрата у города Фапсака, где высланный вперед отряд начал строить два моста, но не кончил их, встретив препятствие в превосходившей его силой неприятельской коннице на противоположном берегу. Когда прибыл царь, неприятель отступил, и войско, по окончании мостов, перешло через, широкую реку. Оно направилось на север к Верхней Месопотамии. На 112 км (105 верст) выше древнего города Ниневии войско не без опасности переправилось через быстрый Тигр и подступило затем на юго-восток к последнему горному хребту на краю обширной равнины.

Дарий, теперь опять появляющийся на сцене событий, дотоле пребывал в непонятной бездеятельности, не оказав ни малейшей помощи стесненным тиранам во время долгой осады, и не сделав также попытки, во время предприятий своего противника в Египте, вновь отвоевать потерянные страны. Он довольствовался тем, что призывал к оружию народности своих восточных провинций и собирал вокруг себя их неповоротливые массы. Великий царь был человек, отличавшийся сердечною добротой и благочестием, но без всякого военного таланта, и, несмотря на прежние боевые подвиги, без личного мужества. В мирное время он, может быть, сделал бы много добра; но в бурях войны он не смог охранить ни своих народов, ни себя самого. Он сражен был гением своего противника и судьбой.

Битва при Гавгамелах. На маленьком притоке Тигра, у местечка Гавгамелы, в 112 км (105 верстах) от Арбел, стоял лагерем Дарий со своими многочисленными войсками, готовый дать решительное сражение на равнине, где могли развернуться его массы (1 октября 331 г.). Сам он стоял в центре всего войска с царскими родственниками и отборными дружинами индийцев, карийцев и мардских стрелков из лука, когда увидел грозное войско македонян, спускавшееся с последней цепи холмов. На этот раз он мог противопоставить неприятельским гоплитам только 6000 греческих наемников, но он возлагал надежды на 200 снабженных серпами колесниц, которые он поставил впереди. Вначале он надеялся быть в состоянии своим левым крылом оцепить неприятеля, правое крыло которого простиралось только за его центр; но скоро увидел он, что тот концом своим двигался все дальше в угрожаемую сторону и, наконец, по-видимому, стал обходить колесницы с серпами. Поэтому он велел скифским и бактрийским всадникам обойти с фланга линию македонян, чтобы напасть на них с правого бока и с тылу. Но скакавшие эскадроны наткнулись на пеонов и другого рода конницу, которая, хотя несколько раз и отбитая, все-таки оказала упорное сопротивление, так что страшная крючкообразная наступательная колонна все более могла подвигаться вправо.

Напрасно другие отряды варваров подкрепляли бактрийцев: македоняне, будучи многочисленнее, нежели при Иссе, из второго строя двинулись на помощь пеонам. Поэтому Дарий пустил в атаку колесницы с серпами. Навстречу им бросаются агрианцы и копьеносцы Балакра, пугают лошадей или выстрелами своими убивают возниц. Затем гоплиты размыкают свои ряды, дают колесницам безвредно промчаться сквозь них и снова смыкаются. Тогда вся персидская конница левого крыла получает приказ двинуться влево и задеть нападающую колонну неприятелей сбоку. При неповоротливости персов во всех движениях через это возникает промежуток, и в него врывается Александр со своими вооруженными гетайрами, к которым присоединяются аргираспиды, гипасписты и фалангиты. После кровопролитной резни персидское левое крыло обращено в бегство. Но ускоренному движению не могла следовать часть фалангитов; на нее нападают теперь индийские и парфянские конные отряды, прорывают центр и набрасываются на багаж, оставленный в лагере под охраной немногих фракийцев. В то время, как обращается на них арьергард, остальная персидская конница массой атакует другой бок левого крыла македонян, теснимого и спереди.

Битва при Гавгамелах

Мраморный рельеф, найденный в Италии и известный под именем рельефа Киджи. Две женщины с башенками на головах поддерживают одной рукой щит, нa котором изображена кавалерийская битва; другой рукой они совершают возлияние на жертвеннике, украшенном фигурами; женщины эти – Европа и Азия; кавалерийская битва – решительный момент, приведший к победе при Арбелах (это видно из надписи, выгравированной под щитом); самый щит Европа и Азия приносят в дар храму в честь Александра.

Опасность поражения македонян велика, ибо правое крыло неприятеля, опираясь на пятнадцать исполинских слонов, стоит неколебимо, между тем как его конные отряды налетают все стремительнее. Парменион, имеющий в своих руках, по обыкновению, на этом фланге главное начальство, в минуту крайнего затруднения посылает весть царю и получает ответ, что он-де сумеет почетно умереть с мечом в руке. Но так как известия становятся все более угрожающими, так как отряды неприятельских всадников все в большем количестве проникают в возникший промежуток и грозят прервать всякую связь, Александр с конницей и гипаспистами отклоняется от преследования одержанных им успехов, чтобы подать помощь подвергнувшемуся опасности полководцу. Он натыкается на персидскую и парфянскую конницу, которая с крайней силой пытается прорваться. Шестьдесят македонских всадников падают в рукопашном бою; Гефестион, Кен, Менид и многие другие тяжело ранены; однако, царственный герой одерживает верх, хотя ядро варваров и прокладывает себе свободную дорогу к бегству. Вследствие поражения левого крыла и центра, наконец персы и на правом фланге падают духом. Фессалийская конница заставляет противников податься назад, врывается в пехоту и завершает победу. Александр тогда без отдыха предается преследованию; ему предшествуют ужасы поражения, трупы и развалины отмечают его след, пока вечерние сумерки и утомление не принуждают преследующих остановиться на отдых.

Но скоро после полуночи Александр трогается снова, чтобы не дать врагу времени собраться. Еще в этот день он достигает Арбел, в 115 км (108 верстах) от поля битвы, где он находит оружие, багаж и крупные суммы денег, между тем как Парменион в неприятельском лагере захватывает в добычу слонов, верблюдов и много драгоценностей.

Македоняне в Вавилоне. После этой решительной битвы, несчастный исход которой нанес могуществу Дария смертельный удар, Александр с ядром своего войска отправился, перешедши через Тигр, к мировому городу Вавилону, издревле знаменитому средоточию персидского царства.

Туда бросился Мазей, храбрый предводитель правого крыла персов в битве при Гавгамелах. Обширный город с громадными стенами целыми годами противился победоносному Киру и впоследствии Дарию Гистаспу: как же было одолеть его сравнительно маленькому македонскому войску? Александр вероятно это взвешивал; но герой, который при Гавгамелах победил силы всего Востока, уповал на свой гений и на свое счастье, и не напрасно. Когда он со своими ратными дружинами подступал по широкой военной дороге через неизмеримую равнину, путь его был украшен жертвенниками и цветочными гирляндами, воздух был наполнен ладаном и благовониями. Девушки и дети в праздничных нарядах приветствовали славного царя и приносили венки, пурпуровые одеяния и другие драгоценные дары.

Халдейские жрецы, начальники города, чиновники, даже Мазей, как и государственный казначей Багофан приняли его, как коронованного главу государства и при ликовании толпы проводили его в город, где царствовали некогда Семирамида и Навуходоноссор и оставили после себя грандиозные постройки. – Как дивились эллинские воины, когда пред их очами развернулась роскошь и пышность восточной жизни!

Блестящие сады, храм Ваала (башня Бела), много других святилищ и дворцы вельмож выступали из бесконечной массы домов. К этому присоединялось движение на площадях, улицах, на реке и каналах, давка людей из всех областей востока и в разнообразнейших одеяниях: вавилонян, мидийцев, персов, индийцев, затем шумные пиршества, сладкие вина, возбуждающие танцы, ласкающие звуки музыки. Солдаты думали, что перенеслись в волшебный мир.

Они осушали золотые бокалы, они от одного наслаждения бросались к другому; они проматывали богатое вознаграждение за свои труды и сражения, которое даровал им щедрый полководец, приказав выдать каждому македонскому всаднику по 600 драхм, союзническим всадникам по 500, фалангитам по 200, а каждому наемнику двойное месячное жалованье. Но у Александра и были средства для этих и многих других подарков для его храбрых бойцов; ибо кроме добычи из Арбел и сокровищ Вавилона он нашел в царских подвалах в Сузах 50,000 талантов (110 миллионов нынешних рублей) золотом и серебром, не считая драгоценных камней, жемчуга, роскошных платьев и прочих драгоценностей пышной резиденции.

Из всех этих богатств и драгоценностей царь будто бы оставил себе только один драгоценный ларчик, чтобы положить в него полученный от Аристотеля экземпляр Гомера.

В Персии и Мидии. В Вавилоне изменился образ воззрения и отчасти и весь характер Александра. Мужественным героем, почти как авантюрист, выступил он в поход, чтобы приобрести себе персидское царство и эллинизировать его. Теперь, когда он видел пред собою развернутым Восток с его неизмеримыми областями и народами, он понял, что его предприятие, как он представлял его себе, для смертного, даже для сына Зевса Амона, слишком велико, что оно вообще невыполнимо. Он находил здесь религиозные системы, образовавшиеся и укоренившиеся в течение тысячелетий, весьма древнюю культуру, формы, языки, обычаи, непосредственно противопоставленные эллинской духовной природе. Как победоносный герой, он мог преодолеть, покорить племена Ирана; но преобразовать их мышление и существование, этого он сделать не был в состоянии ни мечом, ни эллинской мудростью; это могло сделать только медленно творящее время, которое в течение веков естественно развивало и укрепляло всю особенность народа в обычаях, законах и культуре. Когда победное опьянение прошло, пятьдесят или сто тысяч македонян и греков должны были раствориться в массе восточных народов, молодая эллинская мудрость – в древних положениях востока. Но по крайней мере семена благородного свойства, из которых мало-помалу выросли бы новые, невиданные формы, такой могучий человек, как Александр, мог всыпать в безжизненную массу.

Что царь понял эту истину и принял ее в расчет, изменяя свой образ действий, – это его неоспоримая заслуга, если даже в этом могла иметь участие также и склонность его к неограниченному владычеству. Отныне он рассматривал себя как владыку Востока и Запада; он пытался посредничать между резкими противоположностями и по возможности сливать их; он старался изгладить в побежденных память об их поражении и с другой стороны удовлетворить победителей, но вместе с тем обуздать их надменность. Македоняне не понимали новых начал своего царя; они с недовольством видели, как он шествовал с персидской царской пышностью, привлекал ко дворцу своему персидскую знать, поручал ей наряду с македонскими начальниками вооруженных сил крупнейшие сатрапии, как ему нравилось такого рода поклонение, которое противно было всем отечественным нравам. Между ними и властителем возник раздор, часто мешавший его предприятиям и подавляемый только его властной личностью.

Целый месяц длились празднества и пиршества в Вавилоне. Затем трубы затрубили к новым сражениям, успехам и почестям. Ибо герой, стоявший во главе войска, не был обессилен наслаждениями; напротив, его исполинские планы еще расширились; он спешил привести их в исполнение, прежде чем могла исчезнуть быстротечная жизнь. По широкой военной дороге войско двигалось через плодоносные, густо населенные области к реке Хоаспу, где не наткнулись ни на неприятельские дружины, ни на другие препятствия. Не встречая сопротивления, достигли Суз. Сатрап, добровольно сдавший замок, город и страну, был утвержден в наместничестве, между тем как Архелай был назначен начальником македонского гарнизона, силою в 3000 человек. Пленное семейство Дария получило увеселительные замки, сады и земли, которыми раньше владели персидские монархи, и в то же время и царский придворный штат. После того как в войске были размещены свежие отряды, около 16,000 человек, из Македонии и Греции, начат был дальнейший поход в область Персиду, древнюю знаменитую родину персов.

Зимняя пора уже наступила, но в этих южных местностях сады, луга, пашни и леса были еще в свежей зелени, и во всякого рода плодах не было недостатка. Через реки Конрат и Эвлей, которые после своего слияния в качестве Паситигра (Малого Тигра), впадают в Персидское море, перешли без остановки. Но когда вступили в горы, то увидели высокие вершины покрытыми снегом, и возраставший холод становился весьма чувствительным. Уксии, вольный горный и пастушеский народ, занимал торчавшие тут утесы, сужавшие большую дорогу. Александр, ведомый знакомыми с местностью людьми, обошел с легковооруженным войском неприятельскую позицию по трудным тропинкам, вторгся в деревни, сжег их и таким образом насильно добился не только свободного пути, но и полного подчинения упорного племени. Дальнейший поход в течение пяти дней шел через плоскогорье к могучей цепи гор, замыкавшей и прикрывавшей здесь старую Персию. Дорога, ведшая внутрь страны, преграждена была стеной, по обеим сторонам которой поднимались высокие, точно башни, стенообразные скалы. Здесь стоял лагерем, защищая свою родину, благородный Ариобарзан с ядром народа и многими беглецами, спасшимися из последней битвы. Предложенную ему сатрапию он гордо отверг, и когда начался и днем и ночью продолжался приступ, он со своими верными воинами оставался так же непоколебимым, как некогда Леонид в Фермопилах. Но Александр не был человеком, который отступил бы перед препятствиями. Ведомый знающим местность ливийцем, он с отрядом войска взобрался на горы тропинками, до этого считавшимися недоступными. Через скаты утесов, по снегу и льду, мимо обрывистых пропастей он зашел в тыл неприятелю. При нападении, Кратер, поднявшись из долины, взял с приступа проходы и завершил поражение застигнутых врасплох защитников. Однако Ариобарзан с дружиной храбрых воинов пробился и спасся к своему царю, который сам не сделал никакой попытки оказать помощь своему народу.

Когда войско после крайне трудного марша прошло через суровые горы, перед ним развернулись прелестные долины. Как расположенная здесь ровная долина Шираза теперь еще представляет сад, усаженный розами и плодовыми деревьями, так тогда цветущей была долина Мердешт, орошенная ручьями и искусственными каналами, соединенными с Араксом (ныне Бендемиром). К востоку, у горной стены Нахмед, террасами поднимался над открытым городом великолепный царский кремль Персеполь, на который вела широкая двойная лестница. В конце лестницы портик у ворот открывал дорогу сквозь три стены, превышавшие одна другую. Два могучих четырехугольных столба в начале и два в конце, с рельефами колоссальных диковинных животных, и четыре статуи между ними замыкали портик с обоих боков. Далее к югу по второй, входившей в стену, двойной лестнице, бывшей шириной в 70 м (230 футов) и вышиной только в 4 м (13 футов) поднимались в царский дворец.

Персеполь. Не без удивления рассматривал Александр со своими македонянами грандиозную постройку из блестяще отполированного мрамора, свидетельствовавшую о том, что искусство не было неизвестно и в стране варваров. Он вступил в богатый портик, просторные залы второй террасы, пышные покои третьей, которые содержались в прохладе, закрытые драгоценными коврами и занавесами. Всюду стены покрыты были картинами. Они представляли персидского царя то в бою, то победителем, то в его частной жизни; также и свита его была изображена многочисленными группами, а между ними видны были крылатые фигуры животных с человеческими головами, львы, единороги, грифы и целые группы животных. Необъятные помещения, как уже упомянуто, частью были разделены на покои драгоценными коврами, как еще теперь можно заметить по колоннаде, так как каменная постройка довольно еще сохранилась.

Панорама Персеполя, – по Диэлафуа

В этом древнеперсидском царском кремле Александр давал праздничные пиршества. Тут сидел он со своими героями за веселым пиром и полными глотками попивал вкусное вино; музыка гремела по чертогам, арфисты пели песни в честь непобедимого царя, а танцовщики и танцовщицы исполняли хороводные пляски для усиления веселья пира. Вино и ликующая радость ободряли сердца гостей; они вспоминали свершенные подвиги и помышляли о будущих сражениях. Тогда афинская гетера Фаида (Таис), отличавшаяся умом и красотой, напомнила о варварских войсках Ксеркса, как, дескать, они некогда поработили Македонию и опустошили огнем и мечом славные Афины, и что теперь можно было бы отмстить, если б царь поджег гордые дворцы владыки варваров. Охмелевший Александр внимал соблазнительным словам. Они пробудили в нем мысли, которые он некогда питал, но отвергал при спокойном обсуждении. Он поднялся с седалища, чтобы привести это дела в исполнение. Напрасно Парменион напоминал, что только глупец разрушает достояние, которое он сам приобрел: зажженный факел полетел в занавесы, на деревянную обшивку; высоко запылало пламя, возвещая о мести эллинов за давно забытую обиду.

Так рассказывают о происшествии некоторые писатели. Хотя все сообщение о внешнем побуждении к этому акту мести и искупления, звучащее совершенным анекдотом, не заслуживает никакого доверия, факт сам по себе не был бы по крайней мере невозможен. Может быть, сожжение великолепного царского замка Ахеменидов менее было делом дикой страстности, чем холодного расчета, при чем Александр хотел со страшной серьезностью показать персам, что вместе с гибелью гордого кремля рушилось могущество их царского дома. Но другие писатели молчат об этом, и, – что является очень важным и делает вообще невероятным такую мальчишескую месть, – сохранившиеся еще развалины не показывают, подобно остаткам Ниневии, следов разрушения огнем. Дело в том, что каменная постройка в главных частях своих еще сохранилась. Точно также еще ныне за серым мрамором горы Нахмед, к которой прислоняется дворец, видно несколько высеченных царских гробниц и далее еще четыре других со стройными полуколоннами.

Быки у входа во дворец Дария в Персеполе. Рисунок по фотографии Диэлафуа.

У более отдаленного города Пасаргад находилась могила Кира, первого персидского царя, со многими драгоценностями. Она представляла собой пирамиду из белого мрамора, возвышавшуюся террасами и окруженную портиком и парком. Посетив ее, Александр почтил останки великого завоевателя и утвердил назначенных для караула магов в их сторожевой должности. Однако, памятник этот впоследствии был разорен вероятно какой-либо дикой ордой. Богатства, найденные скопленными в подвалах Персеполя и Пасаргад, превзошли всякое ожидание. Чтобы увезти их, потребовались будто бы 10,000 пар мулов и 3,000 верблюдов. Богато одарив своих воинов, царь послал значительные суммы Антипатру, нуждавшемуся в них для подавления восстания в Пелопоннесе.

Антипатр против царя Агиса III. Дело в том, что от почти забытой Спарты поднялось движение против владычества Македонии. Предприимчивый царь Агис III, помня геройскую смерть своего предка Леонида и полный негодования на позор своего родного города и эллинского народа, решил свергнуть иго чужеземного владычества. Как рассказано выше, он был в сношениях с Мемноном и другими начальниками персидского флота. На персидское золото он беспрестанно вербовал новые ратные дружины наемников, которые соединял со своими спартанцами. Счастливый поход на остров Крит доказал воинскую способность войска. И вот, когда Александр, после битвы при Гавгамелах, глубже проник внутрь Азии и пребывал в столь отдаленных областях, нападение на македонские силы, по-видимому, обещало успех. Строптивые фракийцы восстали на севере; недовольство бродило в недрах греческих государств: тогда раздался призыв царя Агиса к свободе, и элейцы, аркадяне и ахейцы собрались вокруг его знамен. Он пошел от Эврота через долины Тайгета. Противоставшие ему македонские отряды были разбиты и рассеяны. Победа подняла дух спартанского царя и привела к нему множество воинов, так что он скоро оказался во главе войска в 20 000 человек пехотинцев и 2000 всадников. Быстрое наступление должно было привлечь на его сторону коринфян, аргосцев и даже афинян. Но он безрассудно остановился под Мегалополем, чтобы завоевать этот город, храбро защищаемый гражданами и македонским гарнизоном. Таким образом осмотрительный Антипатр получил время, по успокоении фракийцев, с превосходными силами поспешить на помощь стесненному городу (330 г.). Царь Агис, в надежде на свое храброе войско, не побоялся решения дела оружием. Он сразился достойно своих предков, и когда судьба решила не в его пользу, он погиб геройскою смертью, покрытый ранами. Вместе с ним 5300 его братьев по оружию и 3500 неприятелей покрывали кровавое поле Мегалополя. Это поражение тотчас же положило конец возмущению греческих государств.

Между тем в Персии царское войско отдыхало четыре месяца; сам же неутомимый полководец с отрядами всадников, гипаспистов и стрелков ходил по провинции и принуждал отдельные племена к покорности. Он преследовал разбойнических мардов в их покрытых зимним снегом горах, пока они не сдались ему безусловно. После этого управление провинцией Персидой он передал благородному персу, к которому назначен был в товарищи македонский военачальник с надежными воинами, и снарядился к выступлению против бежавшего персидского царя.

Бегство и смерть царя Дария (330 г.). Дарий между тем праздно и беспомощно пребывал в великолепном царском замке в Экбатанах (теперь Хамадан в Иране) у подошвы лесистого Оронта. Здесь он прежде, в счастливое время, проводил обыкновенно жаркие летние месяцы, гулял в тени прелестных садов и плантаций, или же со своими вельможами и слугами совершал пышные празднества. Как теперь все изменилось! Правда, восточные провинции, Мидия, Парфия, Согдиана, Ария, Дрангиана и Бактрия признавали его еще своим правителем, но все-таки он был беспомощным беглецом, так как сам считал себя проигравшим дело. Подобно дряхлому, седому старику, он надеялся на какую-нибудь счастливую случайность; он надеялся, что страшный завоеватель удовольствуется сокровищами Вавилонии и Персии, не осмелится перейти через суровые горы, и лелеял тому подобные пустые мечты, какими бездеятельный, слабый человек старается обмануть себя самого насчет опасностей. Правда и то, что вокруг него все еще были собраны значительные силы, и возле него стояли люди испытанной храбрости.

Тут были: старый, верный Артабаз со своими сыновьями, Набарзан, начальник стражи телохранителей, с многими благородными персами, Сатибарзан из Арии, Барсаэнт из Арахосии и Дрангианы, воинственный Бесс из Бактры с 3000 всадников, также и Ариобарзан, храбрый охранитель персидских теснин, – все готовые к защите восточных областей. Не менее надежными были 1,500 греческих наемников, остаток тех храбрых эллинских дружин, что пролили кровь за персидский трон. Они были испытаны и закалены в несчастии; они хотели идти на смерть за своего господина, если его дело было проиграно.

Царь мог призвать к бою крепкие народы на востоке, навербовать воинственных скифов на экбатанские сокровища (7 000 талантов), запереть мидийские, каспийские теснины, но ничто из всего этого не было сделано. Он оставался в пышных покоях дворца; он говорил о том, что даст битву под стенами Экбатан, однако, все-таки свой гарем и сокровища он отправил вперед в город Раги. Когда, наконец, пришло известие, что Александр перешел через мидийские пограничные горы и приближается форсированным маршем, тогда Дарий вновь обратился в бегство, между тем как от него все больше отпадало верных людей, презиравших его трусость. Александр поэтому без сопротивления занял Экбатаны. Поняв тотчас же крепкое и выгодное положение города, он свез туда сокровища Персеполя через посредство Пармениона, получившего поручение передать их Гарпалу, который со значительной дружиной назначен был их стражем. Другая часть войска также должна была остаться для обеспечения провинции. С остальными силами Александр продолжал преследование беглецов. Одиннадцатью усиленными дневными переходами он добрался до Раг (к юго-востоку от нынешнего Тегерана). Здесь неутомимый герой должен был дать своим истощенным войскам несколько дней отдыха. Затем он беспрепятственно прошел через каспийские проходы и очутился у лишенной деревьев степи, по которой вела дорога в Гекатомпил в Парфии и в Бактры.

Вечером прибыло несколько знатных персов с известием, что великий царь уводится, как пленный, изменившими сатрапами. Александр тотчас же тронулся с почетной конной гвардией, агрианцами и легковооруженными войсками. Он хотел явиться победителем и освободителем своего противника и наказать изменников. Не подлежит никакому сомнению, что он мягко обошелся бы с несчастным владыкой, неспособность которого он понимал. Он проездил всю ночь и следующее утро, пока полуденная жара не заставила остановиться. Спустя немного часов, он сидел уже опять в седле и с очень уменьшившимся отрядом около захода солнца достиг Фары. Четырьмя днями раньше здесь вспыхнул мятеж. Хотя всадники и кони почти падали от истощения, Александр все-таки продолжал дикую погоню в течение третьей ночи. Около полудня он прибыл в одну деревню, где днем раньше останавливались заговорщики.

Александр слышал здесь о более близкой дороге, которая, однако, вела через безводную степь. Не колеблясь, он поехал по ней со свитой в 500 всадников. Когда на пути через пустыню ему подали воды, он вылил живительную влагу, видя вокруг себя жаждущих воинов. Он не хотел иметь преимуществ перед ними.

Дарий, судьба которого требует нашего участия, на пути в Фару принял отчаянное решение со своими ослабленными отрядами еще раз испытать счастье в бою. Когда он открыл свое намерение князьям, воцарилось глухое молчание. Они знали, что он поведет их только на бойню, сам же, при бряцании оружия, поищет спасения в бегстве. Им стыдно было за такого верховного главу; они свыклись уже с мыслью передать бразды власти мужественному, воинственному человеку, и Бесс, наместник Бактрии, считал себя в силах удержать восточно-иранские области против героя запада. Набарзан, начальник так называемых бессмертных, смело выступил и выразил словами чувства вождей. Рассерженный монарх обнажил кинжал против дерзкого оратора; но тот убежал со своей свитой и, подобно Бессу и бактрийским всадникам, покинул лагерь, где возникла сумятица и замешательство. Тогда смущенный царь, по совету Артабаза, уступил, высказал прощение, снова принял присягу сатрапов, и в колеснице своей, окруженный бактрийскими всадниками, продолжал отступление. Тогда фокиец Патрон, вождь греческих наемников, протиснулся к нему сквозь вооруженных. Он настойчиво просил его довериться верности эллинов; они-де защитят его своим добрым оружием против фальшивых сатрапов. Царь колебался; он, как всегда, не мог принять смелого решения. Вечером расположились лагерем в Фаре. После полуночи, Бесс, Набарзан и Барсаэнт проникли в царский покой, связали своего господина и повлекли его на колесницу, которую окружали бактрийские эскадроны. Поезд двинулся дальше, но многие персы убежали к гнавшемуся за ними завоевателю. Артабаз же и греческие наемники обратились на север, к Каспийскому морю, в суровую горную страну тапуров, презирая отпадение.

Сатрапы между тем двигались все на восток к бактрийской границе. Рано утром, на шестой день, они услыхали позади себя топот лошадей; сверкало оружие, шлемы, щиты, копья: то было македонское оружие; то был Александр, правда, лишь с горстью людей, но впереди него шел ужас его имени; сатрапы, всадники и пехота рассыпались по всем направлениям, ища спасения в бегстве. Бесс и Барсаэнт умчались вместе со своим пленником; но колесница на неровной дороге мешала быстрому бегству, и поэтому они приказали царю сесть на державшуюся наготове лошадь. Когда же он отказался, то они стащили его оттуда и пронзили своими копьями. Преследователи на своих истощенных животных лишь медленно могли поспешать за бегущими. Один из них, впереди эскадрона, застал умирающего монарха, который слабеющим голосом попросил у него глотка воды. Тот из шлема своего дал ему подкрепиться в последний раз и еще слышал, как несчастный назвал своего победителя своим наследником и преемником. Когда прибыл Александр, то он закрыл труп своим собственным пурпуровым плащом, чтобы царь и при смерти не лишен был царского одеяния.

МИРОВОЕ ЦАРСТВО АЛЕКСАНДРА

Походы внутрь Азии. Главы персидского царства не было более; труп его, по эллинскому обычаю, был сожжен, пепел отправлен к его матери Сисигамбиде, которая оплакала сына и погребла его останки. Связи государства после смерти великого царя являлись уничтоженными, князья – освобожденными от присяги в верности. Поэтому, когда Александр с главными силами своими направился в Гирканию на Каспийском море, чтобы покорить воинственные племена этой горной страны, многие знатные персы, также престарелый Артабаз и, наконец, греческие наемники предложили ему свое подчинение. Он милостиво принял его, в то же время принуждая к покорности горцев среди кровавых битв в ущельях и девственных лесах.

Посредством гарнизонов и новых дорог он обеспечил себе обладание этою важною горною страной, через которую устроены были сношения с Малой Азией. Здесь, как и всюду, Александр старался надолго утвердить свое господство; ибо пред духом его носилось благоустроенное мировое царство, а не скоротечная завоевательная экспедиция, следы которой должны были скоро исчезнуть в волнах времени.

Голова Александра. Золотой медальон в Лувре

Грандиозность плана, понимание всех отношений, взор, обнимающий как целое, так и каждую подробность, так же делают этого необыкновенного человека достойным удивления, как и смелость, энергия и настойчивость, с которыми он преследовал свою цель.

В то время, как царь занят был в Гиркании, он получил известие, что Бесс принял в Бактрии царский пурпур и собирает значительные силы, чтобы удержать за собой восточно-иранские области. Поэтому он пошел по дороге северного склона гор против цареубийцы. Сатрап Парфии предложил свое подчинение, точно также Сатибарзан Арийский и Барсаэнт, наместник в Дрангиане и товарищ Бесса по цареубийству. Александр покамест удовольствовался изъявлением ему покорности и оставил немного войска для занятия границы; но едва он отправился дальше, как сатрапы объявили себя стоящими на стороне нового владыки Бактр, предательски перебили македонские сторожевые посты и собрали многочисленное войско. Была опасность, что восточно-иранские области восстанут все против завоевателя и отрежут его от вспомогательных источников. Поэтому Александр повернул к юго-востоку на мятежников. Артакоана, главный город арийцев, подчинился без сопротивления, сатрап через горы бежал к Бессу, жители удалились в горы, но были оцеплены и должны были терпеть тяжкое наказание за свое отпадение. Здесь, в местности теперешнего Герата, царь основал арийскую Александрию и продолжал затем свой поход к югу в обширные области Дрангианы и Арахосии (страны к востоку от теперешнего Ирана, частью принадлежащие афганцам и простирающиеся далеко до самого Паропамиса, теперь Гиндукуша). Барсаэнт бежал к индийцам; отдельные туземные племена приведены были к покорности уже одним ужасом македонского имени. Сам царь посетил ариаспов, культурный, земледельческий народ, живший по законам Зороастра тихо и в мире со всеми и благодетельствовавший всякому. Он утвердил их права, после того как во время продолжительного пребывания там он познакомился с их жизнью и образом мыслей. Затем он далее к востоку основал арахозийскую Александрию (теперь еще процветающий город Кандагар).

У подошвы индийского Кавказа (Гиндукуша) царь остановился на зиму (330 г.). Тут появились разные поводы к недовольству; многие воины роптали на бесконечные походы, и один из них с несколькими товарищами принял дерзкое решение убить своего господина. Заговор был открыт и преступники наказаны, но в то же время обвинен был в соучастии Филота, славный начальник почетной конной гвардии. Последний не отрицал, что ему донесли о преступном плане, но уверял, что доносчик показался ему презренным, обвинение – смешным. Филота был человек гордый; у него много было врагов, и сам Александр не прощал ему того, что он при случае дерзнул умалять подвиги царя. Прежде всего генералы были созваны на тайный военный совет, затем войско было собрано для суда, и так как сам царь выступил обвинителем, то и совет, и войско постановили обвинительный приговор. Филота, который так часто в битвах неустрашимо стоял против неприятельского оружия, сохранил и на пытке, и в минуту смерти твердость и несокрушимое мужество. То, что царь его, храброго товарища по оружию, предал такой участи, доказывает, как мало-помалу в натуру Александра проникли восточные обычаи. Еще мрачнее и неизгладимым пятном на его геройском поприще выступает деспотизм в его обращении с родственниками принесенного в жертву человека, преимущественно с престарелым Парменионом. Он, славный, высокочтимый отец Филоты, легко мог стать опасным, в качестве мстителя за сына. Под его начальством находились богатые сокровища Экбатан и значительная часть войска. Военный суд, пытку и топор против него нельзя было пустить в ход. Поэтому к нему отправили близкое к нему прежде лицо с царскими письмами. В то время как старик читал их, он был заколот рукой убийцы. Этот поступок пытались оправдать, но тщетно. Военный суд, правда, тоже был под царским влиянием, но Парменион был зарезан вполне исподтишка и коварно. Это признаки совершенного деспотизма.

После этой кровавой интермедии вновь началась дикая, усердная погоня за убийцами Дария. Александр глубокой зимой из Арахосии двинулся по затруднительным скалистым горным долинам и через снежные вершины Паропамиса вплоть до склона индийского Кавказа. Затем начат был переход через главные горы. При самых затруднительных обстоятельствах и все более стеснительном недостатке в съестных припасах войско проложило себе путь через покрытые снегом вершины гор и по опустошенным местностям, пока, наконец, на 17 день после невыразимых трудностей достигло первого бактрийского города Драпсаки. Бесс, получив известие об этом смелом наступлении неприятеля, бежал из Бактр через реку Окс (Амударью). Но когда Александр последовал за ним и через эту реку в Согдиану (Бухару), тамошние сатрапы Спитамен и Датаферн выдали цареубийцу. Александр приказал мучительно казнить пленника по персидскому закону и затем продолжал свой путь в Мараканду (Самарканд) и до самого Яксарта (Сырдарья или Гигон), где он основал новую Александрию (329–327).

Полтора года употребил он на то, чтобы покорить эти обширные области внутренней Азии и колониями, дорогами, законами и учреждениями надолго соединить со своим царством. Он терпел значительный урон на походе через степи и пустыни, когда войско настигали снежные бури с их ужасами, и при неоднократных нападениях на воинственных наездников – скифов по ту сторону Яксарта. Он сам попал в крайнюю опасность, был ранен, захворал в степи, был угрожаем с тыла восстанием Спитамена. Однако он скоро выздоровел, устрашил скифов, взял с приступа замки на скалах в Согдиане и здесь в самом крепком замке страны среди прочих пленных нашел красавицу княжну Роксану, жемчужину востока, которую он возвел в свои супруги.

Александр-правитель. Успокоив и упорядочив восточные провинции, Александр определеннее выступил со своим планом слить греко-европейский мир с персидско-азиатским. Как первый обогащен был золотом варваров, так последний надлежало поднять эллинской культурой и наукой. Его македоняне не должны были больше смотреть на себя, как на поработителей завоевателей, а персы не должны были жить под бичом рабства, но он хотел оба племени обнять своей властью и благодатью осчастливливающих законов. Поэтому он, хотя и богато одарял своих воинов и осыпал своих полководцев почестями и богатствами, призывал также, однако, и талантливых туземцев к своему двору и на должности чиновников. Перед варварами он окружил свою личность всем величием персидской царской власти. В обширной палатке, покоившейся на вызолоченных колоннах, он принимал посещения и посольства. Он сидел на высоком золотом троне, окруженный своими телохранителями, в то время как вокруг расставлены были 500 персидских чиновников в желтых и пурпурных одеяниях, 1000 стрелков из лука в военной одежде огненно и ярко-красного цвета и 500 македонян со щитами, блиставшими серебром. Вне палатки виднелись слоны, 1000 вооруженных македонян и 10 000 персов, построенные для охраны.

Зато в обращении с македонскими товарищами его битв и его славы Александр сохранял приблизительно старые обычаи. На роскошных пиршествах, ставших теперь более частыми, он сидел посреди своих товарищей. Чаша и беседа беспрепятственно шли в круговую за столом, как среди равных. При таком случае однажды восхваляли подвиги Александра, превознеся их даже выше подвигов героев. На это Клит, спасший жизнь царю на Гранике, высказал мнение, что-де царь Филипп и его герои совершили более достохвальные деяния и что-де покойные счастливы, не видя, как македонский царь окружает себя персидскими льстецами. Он и Александр разгорячены были вином; и вот когда последний гневно обратился к нему, то Клит насмешливо крикнул: «Впредь не приглашай более к своему столу свободных мужей, а только трусливых рабов, привыкших сгибаться перед персидским поясом». Александр схватился за меч; но оружие заранее было удалено, и Клита увели из зала. Однако он тотчас же вошел опять в другую дверь, чтобы продолжать свою брань. Но царь, которого осилили гнев и вино, пронзил его копьем, выхваченным у телохранителя. Лишь только свершилось убийство, гнев и хмель исчезли; Александра охватило безмерное раскаяние, так что только с трудом его можно было удержать от того, чтобы он не обратил на себя самого смертельное оружие. Лишь спустя несколько дней он снова взялся за дела; однако, еще долгое время в душе его оставалось некоторое помрачение.

Как ни необдуман был поступок, как ни искренно было раскаяние, вее же отсюда можно видеть, что царь не выносил более противоречия. Вскоре и философ Каллисфен за таковое поплатился заключением, от которого его избавила лишь смерть, и льстецы и раболепные придворные более и более получали влияние. Даже любимцы царя, Гефестион и Кратер, должны были соглашаться на безусловное поклонение его взглядам.

Александр, как много ни превышал он окружающих и современников, все-таки был только человеком. При всех его великих качествах, хотя взор его проникал отношения двух частей света и теперь простирался в Индию, в третий мир, все-таки постоянное счастье отуманило его здравый ум, так что он считал себя самого высшим существом или по крайней мере орудием, избранным божеством для установления нового порядка вещей. Таким образом, он считал себя в праве всякое упорство объявлять преступлением и наказывать, как таковое. Он давал своим македонянам золото и почетные должности; они же за это должны были отказаться от своих старинных привилегий, от своего в отношении к варварам преимущественного положения и от всей своей индивидуальности. Они теряли при такой мене, чувствовали себя уравненными с покоренными, и втихомолку в войске начало бродить недовольство, пока, наконец, внешние побуждения не привели его к вспышке.

Поход в Индию. Сначала всякий ропот, всякое недовольство подавлены были вооружениями и приготовлениями к ближайшему походу. Надобно было отыскать и завоевать Индию, о которой ходило столько сказаний и баснословных известий, надобно было сделать доступным себе мир иного склада людей, невиданных дотоле растений, животных, исполинских гор, в которых драконы и грифы стерегли сокровища.

К войску стекались подкрепление из македонских воинов и опытных эллинских наемников всякого рода оружия, призваны были конные стрелки из лука, всадники из Бактрии, Согдианы и других провинций, воинственные скифы и горцы Паропамиса, так что войско возросло силой до 120,000 ратных людей, в то время как обоз, состоявший из рабов, женщин и детей, был не менее многочисленным. Дело в том, что полководцы достигли царских богатств; поэтому они вели с собой массу женской и мужской прислуги. Рядовой смотрел на лагерь, как на родину, так как он заключал в себе его жену, его детей, все его имущество. Таким образом войско походило на шествие переселенческого народа, распространяющееся на обширное пространство ее. Впереди же шел сам царь с конницей и легковооруженными колоннами, с помощью которых он теперь сражался. Лишь тогда, когда нужно было завоевывать сильно укрепленные города, дожидались гоплитов и повозок с осадными орудиями.

Александр

Мраморная герма, открытая в Тиволи в 1779 г. Азара и переданная затем Наполеону. Теперь она хранится в Лувре. Это, быть может, единственный правдоподобный портрет Александра, но, к несчастью, он сохранился очень плохо. Судя по буквам надписи, бюст этот лишь копия с потерянного ныне оригинала. На голове была царская диадема, без сомнения, бронзовая. Она слегка наклонена влево, а мы знаем, что, вследствие слабости шейных мускулов, голова Александра наклонялась как раз на эту сторону.

В таком порядке Александр из области нынешнего Кандагара двинулся на северо-восток к Кабулу и затем далее вдоль реки Кофена (Кабула) к Инду. В горной стране к северу от Кофена он нашел воинственное заселение, бывшее не одинакового происхождения с индусами, но все-таки смешанное с ними и проникнутое их характером и их особенностями. Здесь было индийское кастовое устройство, браманы (жрецы), также буддисты-покаянники, т.е. люди, мечтавшие посредством лишений и самоограничения возвыситься непосредственно до всеобъемлющего божества. Впрочем, страна распадалась на разные царства и народоправства, враждовавшие друг с другом. Поэтому они, несмотря на ожесточеннейшее сопротивление, не могли устоять перед напором завоевательного войска. Особенно упорно оборонялись жители города Массаги. После того как уже часть окружной стены разрушена была машинами и подвижными башнями, они отбили еще три приступа и побеждены были только при четвертом. Многочисленные жители равнины удалились в горную крепость Аорн, свыше 1, 400 м (4, 593 футов) над уровнем Инда, и смеялись там над шедшими на приступ македонянами. Но Птолемей с агрианцами и гипаспистами взобрался на боковую вершину, где целый день отбивал все нападения индийцев. Когда затем с ним соединился Александр, то через ущелье, отделявшее вершину от неприятельской позиции, была сделана насыпь, и тогда уже всякое сопротивление стало напрасным. При ночном нападении весь гарнизон, готовый уже к бегству, был беспощадно перерезан.

Посредством таких и других счастливых предприятий покорены были народы и города правого берега Инда. Но ту сторону реки прибыли в область Таксила (326), дружественного царька, который дал войску провожатых до Гидаспа, притока Инда, в то время вздувшегося от тропических проливных дождей. На другой стороне его стоял воинственный царь Пор со значительным войском, 300 слонов и боевых колесниц, чтобы помешать переправе. Напротив него Александр разбивает лагерь и производит все приготовления, как бы предполагал здесь сделать наступление. Между тем он с частью войска идет на 30 км (28 верст) к северу, в бурную ночь при раскатах грома велит снарядить привезенные с собой лодки и плоты и утром устраивает переправу.

Слишком поздно поспешил сюда авангард индийского войска, ведомый сыном Пора: он с большим уроном, отбрасывается к главным силам. Последние тотчас же подступают и выстраиваются к бою, впереди слоны на расстояниях в 50 шагов один от другого, позади них пехота, конница и боевые колесницы на обоих флангах. Весь строй похож на укрепленный город, башни которого образуют слоны. Александр со своими эскадронами, избегая страшных зверей, успешно атакует конницу левого индийского крыла. Слоны с другой стороны вламываются в пехоту, производя среди неё опустошение. Бой ужасен; целые ряды затаптываются исполинскими животными; однако фаланги снова собираются, смыкают свои ряды и с опущенными копьями наступают на слонов, между тем как агрианцы и гипасписты нападают сбоку. Многих из могучих животных ранят, нескольких даже убивают. После этого атака конницы решает битву, хотя индийцы, даже после того как расстроился их порядок, с крайним напряжением еще долгое время продолжают бой.

Царь Пор, человек необыкновенного роста и силы, после поражения всего своего войска почти один сражается против превосходных сил неприятеля, но, наконец, его, истощенного потерей крови, настигают среди давки бегущих, и пленным приводят к Александру. Когда тот спросил его, как он желает, чтобы с ним обошлись, он смело ответил: «по-царски». Слово это сказано было не напрасно, ибо победитель, у которого были вероятно еще и другие свидетельства его честного и надежного образа мыслей; вскоре великодушно вернул ему свободу и царство, еще значительно расширив последнее. В продолжение долгой остановки на Гидаспе основано было два города: Букефалия в память о боевом коне Александра, здесь издохшем, и Никея (город победы).

Затем поход направится далее по стране Пятиречья (Пенджаб) через Акесин, который было трудно перейти из-за его ширины и быстрого течения, к Гидраоту (Гиароту) и, по покорении всех царьков, частью добром, частью силой, до самого Гифасиса. Здесь получены были известия собственно о царствах индусов на Ганге и далее к югу, об их силах, об их многочисленных и населенных городах, о громадных сооружениях, ими возведенных, равно как и о научном и художественном образовании, которое было распространено среди них.

Александр страстно желал глубже проникнуть в этот новый мир, лежавший пред ним в неопределенных очертаниях; но он со стороны своего македонского войска испытал сопротивление, которого не смог преодолеть. Безмерность его честолюбия, громадное протяжение лежавших перед ними стран, сильное желание найти, наконец, предел, место отдохновения в бесконечном движении, время наслаждения приобретенными благами, все это привело сначала к глухому ропоту в войске, затем к необращению внимания на приказ к выступлению. Царь гневался и грозил предпринять поход с одними покорными варварами; он заперся на целых три дня, чтобы показать воинам, насколько они нуждаются в его предводительстве. Но все было тщетно. На четвертый день он велел совершить жертвоприношения, и так как они были неблагоприятны, то он, наконец, как бы принужденный богами, не войском, объявил о своем решении повернуть обратно. Всеобщее ликование и знаки благодарности показали ему, насколько желание и воля войска совпадала с волей богов. Тогда воздвигнуты были двенадцать жертвенников, на подобие башен, на которых сожжены были благовония и жертвенные животные. В то время как поднимались клубы дыма, совершались игры и веселые празднества на всем протяжении лагеря. Затем вернулись на запад, к Гидаспу (326 г.).

Но вместо того, чтобы держаться прежней дороги, царь решил, следуя по рекам, проникнуть до Индийского моря и таким образом выполнить по крайней мере часть своего плана. Снаряжены были суда, и притом 80 более крупных военных кораблей и большая масса транспортных судов и лодок, покрывших реку на далекое пространство. Неарх, сведущий в морском деле человек, назначен был предводителем всего флота в 1,000 судов; люди из Египта, Финикии, Ионии и других морских государств составляли экипаж. Кратер и Гефестион с остатком войск шли по обоим берегам реки. Так поход двигался вниз по реке. Окрестные народы дивились пышности шествия, блеску оружия, порядку и в то же время разнообразию странствующих народов, которые все, казалось, были приведены в движение и одушевлены единым духом. На пятый день прибыли к слиянию Акесина с Гидаспом, где бурность богатого водоворотами течения причинила урон кораблями и войскам. На дальнейшем походе пробовал оказать сопротивление воинственный народ, маллы. Они были разбиты в открытом бою. Многие из городов их были заняты, между прочим Агаласса. Тем не менее эти воинственные индийцы отказались, по требованию, подчиниться. Многие бежали в горы и пустыни; но ядро ратных людей бросилось в крепкий замок столицы, чтобы там защищаться против завоевателя. Думали покорить их без большого труда, и Александр, вооруженный щитом и мечом, сам первым по лестнице взошел на стену. Так как лестница подломилась под тяжестью теснивших сзади гипаспистов, то за царем могли последовать только три воина: храбрый телохранитель Леоннат, сильный Певкест и старый полевой капитан Абрей. Чтобы не подвергаться неприятельским стрелам, Александр, со спутниками, соскочил с низкого бруствера в помещения замка, где на него тотчас же напали со всех сторон.

Абрей пал сейчас же; сам царь получил несколько ударов палицей по шлему и поражен был стрелой, вонзившейся ему сквозь панцирь в грудь, отчего он, без сознания, и повалился. Певкест и Леоннат, другие его спутники, прикрыли его своими щитами и отражали толпу неприятелей, не обращая внимания на собственные раны. В надлежащее время, когда они уже отчаивались в спасении, македоняне в большом количестве проникли через стену и оказали помощь. Тяжелораненого, лежавшего в бесчувственном состоянии царя пронесли на щите сквозь ряды скорбящих воинов. Сомневались в его выздоровлении, считали его даже мертвым, не доверяя заявлениям его служителей и друзей. Всеобщее уныние овладело затем войском; всем возможность возвращения казалась отнятой; они боялись, что далекая чужбина им будет обширной могилой.

Но еще кончина царственного героя не была так близка: он выздоровел. Покоясь на корабле, он плыл вдоль реки. Он приветствовал рукой стекавшиеся дружины; он приставал к берегу, появлялся посреди них. Тогда близко стоявшие теснились, чтобы дотронуться до его рук или по крайней мере до его одежд; а более отдаленные поднимали громкий крик радости, доказывавший их привязанность к царственному вождю.

Теперь войско, остановившееся на несколько дней, снова могло двинуться. Когда без дальнейших сопротивлений достигли нижнего течения Инда, то по ту сторону его увидели покрытые лесами горы, приближавшиеся к правому берегу. Доверяясь природе страны, царьки тамошних государств дерзнули воспрепятствовать наступлению македонян, однако скоро они должны были уступить силе оружия и подчиниться чужестранцу, прося о милости. При вести о волнениях в восточно-иранских странах Александр приказал Кратеру, с одной третью пехоты, слонами, лишним багажом и прочим обозом повернуть на запад в Арахосию, проложить дорогу туда и далее к реке Этимандру и озеру Арии (Зарех), покорить горцев и таким образом устроить сообщение с центральной частью государства. Уже на походе к Инду открыта и обеспечена была северная дорога; третью коммуникационную линию царь хотел сам устроить между горами и морем через Гедросию (Белуджистан), между тем как Неарх с флотом должен был отыскать устье Евфрата и Тигра. Таким образом Александр надеялся свои индийские владения привести в связь с великим царством и держать открытым для себя путь вовнутрь Индийского моря, к Гангу. Поэтому он на дальнейшем походе вдоль Инда всюду закладывал замки и города, наказывал отпавших царей и народы, назначал наместников, которые должны были поддерживать его распоряжения.

Голова Александра. Паллада. Монета Александра Великого

Девять месяцев длился этот достопамятный поход героев по Инду и вдоль него. Со стороны океана повеяло свежими ветрами, и река вздувалась и опускалась снова правильными промежутками, как это вызывалось приливом и отливом. Это явление, тогда еще незнакомое македонянам, указывало на близость моря, и вскоре перед войском развернулся Индийский океан во всем необозримом своем протяжении. Сам Александр с друзьями и военачальниками выехал в море, где он из золотых чаш совершил жертвенные возлияния божествам моря. И на берегу задымились алтари от запаха жертв, чтобы боги соблаговолили даровать радостное возвращение.

Возвращение в Вавилон (325). По окончании празднеств, Неарх отплыл для отыскания устья Евфрата; а Александр, по покорении некоторых, остававшихся еще независимыми, племен, направился с войском в пустынную страну Гедросию. Он не имел представления о тех бедствиях, которые предстояли в пустыне, пока он не проник в нее слишком далеко, чтобы быть в состоянии вернуться. То путь шел под палящим солнечным зноем, по жарким безводным песчаным степям без деревьев и кустарника, где жажда сражала людей тысячами, то незначительный ручей от проливных дождей в горах вздувался до размеров опустошительной реки, то к прочим бедствиям присоединялся голод, вызывая болезни, от которых гибли другие тысячи. Беда, отчаяние и разнузданность достигли своего апогея.

Александр выносил все трудности вместе с воинами, ел их жалкий хлеб и с ними страдал от сильной жажды, отвергнув воду, которую достали для него одного. Наконец, после шестидесятидневного марша и по утрате большой части своего войска он достиг города Пуры в плодоносном оазисе и тем самым конца трудностей. В Кармании он сошелся опять с войском Кратера, вскоре и с Неархом, который после богатого опасностями и трудностями плавания по неизвестному морю пристал у устья Анамиса, недалеко от входа в Персидский залив, и теперь дальнейший поход подобен был блестящему победному шествию. Празднества следовали за празднествами; за веселыми пирами кубок, по македонскому обычаю, усердно шел в круговую; самые лучшие вина и кушанья, что могла дать Азия, были тут в изобилии, чтобы услаждать всех.

Позднейшие писатели много болтали вздора о том, как Александр, в подражание Дионисию, велел запрячь в свою победную колесницу восемь белых коней, как он велел расставить на дороге открытые меха вина, венки из плюща и виноградных листьев; как все войско шаталось в пьяном состоянии, окруженное поющими и пляшущими менадами: современные ему историографы ничего об этом не знают. Они, напротив, сообщают о благодарственных жертвоприношениях, о мусических и гимнастических играх, о справедливости, которую выказывал царь, строго наказывая наместников, уличенных в притеснении своих провинций.

Между тем Александр через Пасаргады, где он нашел могилу Кира разграбленной и без всех сокровищ, через Персеполь и другие города пошел в Сузы. Здесь отпраздновано было свадебное торжество (324), которым Александр, казалось, намекал на свое намерение, как бы сочетать браком Европу с Азией. Именно сам он сочетался со Статирой, старшей дочерью Дария, и в то же время друг его Гефестион с младшей, Дрипетидой. Кроме того, около восьмидесяти его македонских военачальников заключили подобную же связь со знатными персиянками, и около 10 000 простых воинов, привлеченных приданым, которое било назначено невестам, последовали их примеру.

Для этого празднества воздвигнута была особая великолепная палатка, внутреннее пространство которой обнимало четыре стадии (расстояние в 1/4 часа). Крыша покоилась на колоннах, сиявших серебром, золотом и драгоценными каменьями; стены покрыты были протканными золотом коврами, пурпуровыми занавесами. За сотней столов на драгоценных подушках возлежали сам царь и прочие новобрачные со своими свадебными гостями, а напротив – все войско в необозримом ряде групп. При звуках труб началось праздничное пиршество. Много тут веселились и забавлялись, и театральные представления, пение, игра на флейте и на лире чередовались тут с пляской и фокусами.

Пять дней длились увеселения, затем выступили в Месопотамию, сам царь на корабле, чтобы исследовать устья великих рек. На Тигре, в Описе, он велел разбить лагерь и сделал смотр вооруженным силам царства. При этом случае он украсил золотыми венками Певкеста и Леонната, некогда защитивших его щитом и мечом, затем Гефестиона, Пердикку, Птолемея, бравого начальника флота Неарха, окончившего плавание от устья Инда до самого Евфрата, и других храбрых полководцев. Еще ранее он приказал, чтобы все воины объявили о своих долгах, и уплатил их из государственной казна. Они составляли сумму в 20 000 талантов (около 42 млн нынеш. руб.). В Сузах пред очи царя привели 30,000 персидских юношей, которых он уже, несколько лет назад, велел обучать македонскому военному искусству. Они выказали себя крепкими и ловкими во всех упражнениях. Другие части войска он образовал из македонян и таких варваров, которые до этого отличились на военной службе; мало того, он даже принимал испытанных чужеземцев в среду своих гетайров. Но из-за этого возникло общее недовольство. И вот, когда он хотел отпустить на родину 10,000 ветеранов, богато наградив их, то все войско потребовало увольнения. Кричали ему, что впредь он может завоевывать мир с персидскими плясунами.

Александр при этом общем мятеже не выказал ни малейшего колебания. Со своими телохранителями он ворвался в толпу и велел схватить тринадцать самых громких крикунов. Затем он в длинной речи к воинам представил им все их безрассудство и неблагодарность. «Ваши отцы, – воскликнул он, – были жалкий народ, одетый в шкуры животных, презренный. Мой отец доставил им почет. Я сам повел вас в Азию, осыпал победами и богатствами, подчинил вам царства, так что вы можете поднимать свои головы над всеми народами земли. Я вместе с вами делил опасности и раны. Теперь же вы, в благодарность за это, хотите меня покинуть и предать меня защите покоренных народов! Хорошо, сообщите об этом похвальном поступке на родине: он вам доставит славу у богов и людей. Ступайте!» Когда он затем удалил от себя македонян на несколько дней и, напротив, персам разрешил доступ к себе и македонское приветствие, то войско пришло в глубокую печаль. В раскаянии воины окружили его палатку, обещая повиновение и выдачу зачинщиков, и когда Александр, наконец, вышел к ним, то они просили только, чтобы он не принимал в число царских родственников и друзей варваров, но лишь людей из отечества. Тогда он воскликнул тронутый: «Все вы мои родственники и милые товарищи!» и обнял близкостоящих.

Великое празднество заключило примирение; это был праздник братского союза народов, ибо 9000 македонян и персов обедали вместе со своим царем и наполняли свои кубки из одних и тех же сосудов с вином. После этого примирения последовала, наконец, отставка 10 000 ветеранов, нуждавшихся в покое. Каждый из них получил недополученное жалованье, как и жалованье за все дальнейшее время до прибытия его в отчизну, и затем талант золота, почетный венок и обещание председательства на общественных празднествах. Также и детям павших в походах воинов обещано было дальнейшее получение жалованья их отцов. Такою щедростью царь привлек новые дружины наемников, жаждавших под его победоносными знаменами приобрести себе деньги и почетные венки.

Александр думал, что нуждается в таких новых силах, ибо грандиозные предприятия занимали его никогда не отдыхавший ум. Он хотел объехать Аравию, покорить западные страны Африки и Европы и предпринять новый поход на дальний восток, чтобы узреть чудеса на Ганге. Прежде всего, однако, он стремился устроить равномерное управление и облегчить сношения во всех частях государства. Поэтому он велел закладывать гавань, строить корабли, рыть каналы. Чтобы обеспечить пути сообщения, он пошел в Мидию, где разбойнические коссейцы подстерегали торговые караваны. Осенью он отпраздновал в Экбатанах большой праздник Диониса. Но праздничное ликование прервано было смертью Гефестиона. Три дня царь молча и без всякого участия к внешнему миру сидел возле тела верного товарища; затем он, хотя и с омраченной душой, снова посвятил себя делам. Он победил и наказал орды коссейцев в их горах и принудил их к земледелию и законному порядку.

В начале следующего (323) года Александр отправился в Вавилон, новую мировую столицу, где послы чужих стран поклонились великому повелителю. Прибыли и вестники из Греции; там недавно по его приказу ему присудили почести героя, и даже спартанцы заявили: «Если Александр хочет быть богом, пусть он им будет». Но для царя важнее были его предприятия, чем такие посольства. Он осматривал работы в гавани, ходил на корабли, изо дня в день шагал по низменностям, где сооружались каналы и где в течение части года дует вредный ветер, вызывающий лихорадку. Может быть, здесь он схватил начало своей последней, смертельной болезни. Еще руководил он торжественным погребением своего возлюбленного Гефестиона, труп которого сожжен был на костре вышиной в 70 м (230 фут.), покрытом пурпуром и золотом. Грандиозный праздничный пир заключил торжество. И в следующие дни царь участвовал в нескольких пиршествах, хотя уже чувствовал себя нездоровым.

Смерть Александра Великого. Но приготовлению дальнейших предприятий не могло помешать ни это, ни также зловещие предзнаменования. Флот был уже снаряжен, Неарх уже на борту и сухопутное войско готово к выступлению. Но отплытия не последовало, все сборы и приготовления остановились, так как сам царь, душа всего, серьезно заболел злокачественной лихорадкой. Уже на восьмой день он лишился языка. Молча, преисполненные боязни и забот, воины днем и ночью стояли вне дворца. Наконец, их вождям пришлось разрешить доступ к умиравшему герою. Последний пожал еще иным из них руку, затем подал свой перстень с печатью храброму Пердикке и скончался под вечер 11-го июня 323 г. на тридцать третьем году жизни.

Умирающий Александр. Мраморный бюст в Уффици (Флоренция)

Много жизненной свежести и жажды подвигов, много творческого гения исчезло вместе с этой одной жизнью. Смерть сразила, царственного героя, равного которому не может назвать всемирная история. Пятна, по-видимому, затемняющие его славу, исчезают перед величием его характера, перед блеском его подвигов, перед поэтическим духом, окружающим его образ. Он стремился к геройству поэтической древности, но постигал также реальные отношения настоящего и будущего и старался упорядочить их с организаторским искусством. Теперь все это переменилось. Чудодейственный мастер, мощной десницей вмешавшийся в человеческие судьбы, разрушивший устаревшие формы, чтобы создать новые, жизнеспособные, внезапно, без предчувствия, без приготовления, ушел со сцены своих подвигов, и не нашлось другого мастера, который был бы способен довершить дело. Ни в царской семье, ни среди славных полководцев не было мужа, который мог бы стать на место того, кого смерть умчала с его поприща во цвете сил. Поэтому не было окончено то, что он подготовил с верным тактом; распалось то, что он сдерживал крепкою рукой. Народы персидского царства Александр хотел поднять из упадка, укрепить, облагородить, основать в Вавилоне свою столицу для стран на востоке и на западе. Иным было решение Того, Кто с мудростью Своей управляет путями людей, и Кто глядел дальше, нежели товарищи царя, смущенно и плача стоявшие у одра умершего героя.

Из книги: "Эллада: очерки и картины Древней Греции

для любителей классической древности и для самообразования". Вильгельм Вегнер.

Под ред. проф. В.И. Модестова, перевод с немецкого П. Евстафьева. 

– ОСЛН, 2018. 888 с., ил. ISBN 978-5-902484-94-3 

Научный редактор, предисловие, примечания современной

редакции,  доктор ист. наук, профессор, главный научный сотрудник

Института всеобщей истории РАН – Игорь Евгеньевич Суриков.

Первым изданием выходила в 1862 г., до революции издавалась пять раз.