В ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

В ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Фрагмент из книги "Возникший волею Петра", глава "Тайная канцелярия".

Трагическая судьба иеродиакона Симонова монастыря в Москве – Кирилла, в миру Ивана Модестова.

В московском Симоновом монастыре жил иеродиакон Кирилл, в миру купеческий сын Иван Модестов. Богатырского сложения, здо­ровый, всегда веселый, он пользовался общей любовью, но как-то не подходил к суровой обстановке монастыря XVIII в. Конечно, и тогда в монастырях уже царил «соблазн», но отец Кирилл вел себя «весьма подобающе», как сообщал Тайной канцелярии настоятель монасты­ря. Веселого иеродиакона оставляли в Симоновом только потому, что он при вступлении в число братии сделал значительный вклад в монастырскую казну и, кроме того, обитель не оставляли своими ми­лостями и его родственники, люди глубоко верующие.

Сам отец Кирилл откровенно признавался, что попал в монахи «под пьяную руку»: поспорил с приятелем, что пострижется в мона­хи, и счел своим долгом сдержать обещание. К тому времени его отец, богатый торговец красным товаром, умер. Иван остался един­ственным наследником. Модестов, не долго думая, продал отцов­скую лавку, вырученные деньги, весьма немалое, отдал монастырю и постригся. Человек, способный всецело отдаваться увлечению, Мо­дестов в первое время считался в монастыре чуть ли не подвижни­ком. Он не пропускал ни одной церковной службы, вел самый стро­гий образ жизни, сурово постился, открыто обличал монахов, пытав­шихся соблазнить его «мирскими прелестями». Он даже не прини­мал своих бывших приятелей, которые сначала являлись в монас­тырь гурьбой, на тройках, чтобы развеселить «бедного Ванюшу».

Через три года отца Кирилла рукоположили в иеродиаконы, и с этого момента ровно бес в нем проснулся.

Он стал исчезать из монастыря на сутки и более, его видели в са­мых подозрительных компаниях, в обществе сомнительных женщин. Напрасно настоятель увещевал веселого монаха – тот отвечал шут­ками и звал почтенного старца «тряхнуть стариною».

Старшие иеромонахи собирались уже просить митрополита от­править отца Кирилла куда-нибудь в отдаленную обитель, на по­слушание, как вдруг над Симоновым монастырем, основанным еще преподобным Сергием Радонежским, стряслась неслыханная беда: ночью понаехали военные и штатские, перерыли все кельи, потре­вожили всю братию, не пощадили даже древних старцев и немощ­ных. Искали какую-то крамолу, о которой монахи и понятия не имели. Поискали — ничего не нашли и уехали, оставив население монастыря в полном недоумении. Только через несколько дней вы­яснилось, в чем дело.

Отец Кирилл в компании своих обычных собутыльников кутил в одном из притонов, ютившихся в то время около Покровской заста­вы. К кутившим пристали три «неизвестных человека», оказавшихся потом сыщиками из Московского розыскного приказа. Иеродиакон, изрядно выпивший, начал высказывать свои взгляды на правитель­ство и, главным образом, на императрицу. Оказалось, что он очень не любит Елизавету Петровну, и в основном за то, что она женщина. По его убеждению, все зло на Руси шло оттого, что российский пре­стол после Петра I занимали женщины. Свою «политическую» речь иеродиакон закончил такой виртуозной бранью в адрес царствую­щей Елизаветы, что, по показанию свидетелей, «многие смутясь не­мало, уйти поспешили».

Сыщики воспользовались случаем и проявили свое служебное рвение. Через четверть часа притон оцепили солдаты, всех присутст­вующих связали и отправили в тюрьму. Отец Кирилл, отчаянно со­противлявшийся при аресте, откусил одному сыщику палец, а солда­ту выбил глаз.

Полетел обстоятельный рапорт в Петербург, в Тайную канцеля­рию. Оттуда пришел приказ: немедленно заковать преступников в кандалы и под караулом доставить в столицу. Через неделю злопо­лучный иеродиакон со своими товарищами предстал перед судьями.

Но здесь возник сложный вопрос, который мог решить только Синод. В «правилах», которыми руководствовалась Тайная канце­лярия, значилось, что лиц духовного звания пытать «с пристрасти­ем» нельзя. Таким образом, для допроса отца Кирилла требовалось, чтобы Синод снял с него сан. По этому поводу завязалась бесконеч­ная переписка. Синод запрашивал Симонов монастырь, обсуждал ответы, посылал дополнительные запросы, требовал разные справ­ки от Тайной канцелярии и т.д. При отсутствии телеграфного и же­лезнодорожного сообщения все это требовало продолжительного времени, проходили месяцы, а отец Кирилл все сидел в одиночной камере, ожидая своей очереди.

Наконец Тайной канцелярии эта волокита надоела и там решили начать допрос иеродиакона без пытки, но «с показательством».

В хмурый осенний день отца Кирилла провели в застенок, где уже находились его бывшие веселые собутыльники. После обычных фор­мальных вопросов ему предложили чистосердечно покаяться «в злом умысле против ее царского величества, императрицы Елизаветы Пе­тровны». Кирилл по совести показал, что ни о каком злом умысле против государыни он никогда не думал, а что «зазорные речи» были произнесены им в пьяном виде, бессознательно.

Его оставили в покое, предложили даже сесть, но при нем начали пытать арестованных вместе с ним, и несчастные, вздернутые на ды­бу, обожженные пылающими вениками, избитые кнутом, среди во­плей и стонов возводили на Кирилла всякие небылицы, приписывали ему речи и планы, от которых у него волосы шевелились на голове. Один из пытаемых, между прочим, показал, что монах носит у себя на шее, в ладанке, порошок, которым намеревался извести государыню. Судьи немедленно, «с соблюдением всяческого уважения к духовному сану», обыскали иеродиакона. Действительно нашли ладанку, распо­роли ее, и на стол высыпался серый порошок. Напрасно отец Кирилл клялся, что это зола из кадила, которое горело в Иерусалиме при гро­бе Господнем, и даже называл монаха, что привез эту золу, – поро­шок приобщили к делу как важную улику.

С этого злополучного дня отца Кирилла стали каждый день водить в застенок. Ему приходилось присутствовать при пытках не только дру­зей, но и людей совершенно посторонних. От природы добрый и жало­стливый, несмотря на свое сумасбродство, иеродиакон сначала ужасал­ся, рыдал при виде страшных пыток, потом вдруг стал сосредоточен­ным, угрюмым, а через неделю вдруг бросился на судей и расшвырял их во все стороны, как щепки. На него накинулись конвойные солдаты, но Кирилл обладал недюжинной силой, а сознание опасности развило в нем ловкость, которой никак нельзя было ожидать от монаха. Он обо­ронялся руками и ногами, и конвойные солдаты через минуту валялись на полу. Им на помощь поспешили палачи, но и они отступили.

Помешавшийся иеродиакон забаррикадировался разными ору­диями пыток, вооружился железными полосами и, сидя в своем углу, рычал как зверь. Если бы это был простой обвиняемый, разъяренные судьи, конечно, без всяких церемоний приказали бы солдатам при­колоть его или пристрелить, но об отце Кирилле была заведена целая переписка; его приходилось щадить. И судьи избрали законный путь: отправились к Черкасскому, изложили ему все обстоятельства казусного дела. Тот немедленно снесся с Синодом, и уже через не­сколько часов в Тайной канцелярии была получена резолюция, пред­писывающая обращаться с Кириллом как с простым колодником, ибо «Синод признал его татем и разбойником и постановил лишить иноческого сана, коего он по своим поступкам недостоин».

После этого с иеродиаконом перестали церемониться, неизвест­но, как его извлекли из угла, что с ним делали, но в «Вершенных де­лах розыскных дел Тайной канцелярии» о нем красноречиво сказа­но: «Умер, неведомо от чего».

Вообще монахов в Тайной канцелярии перебывало немало, осо­бенно в последние годы царствования Елизаветы Петровны, и все эти иноки доставляли судьям массу хлопот именно потому, что поль­зовались известной неприкосновенностью до тех пор, пока носили сан, а Синод всегда медлил с лишением их духовного звания.

Особой ненавистью судей пользовался некий «отец Ферапион» – вероятно, Ферапонт, так как имени Ферапион в православных свят­цах нет, – привезенный из какого-то небольшого монастыря, зате­рявшегося в Архангельском крае.

Этот Ферапион ни за что не желал признавать императрицу Ели­завету Петровну и упорно возглашал многолетие «благочестивому, самодержавнейшему государю Иоанну Антоновичу».

В монастыре его держать боялись – отправили в Петербург. Ста­рик, несомненно, был помешан, потому что пел свое «крамольное» многолетие даже на допросе в застенке, но выпустить его Тайная канцелярия не могла, не закончив следствия. Синод, со своей сторо­ны, не считал возможным лишить монаха сана только за то, что он болен, и бедный Ферапион оставался в тюрьме более трех лет, до официальной отмены Тайной канцелярии.

Источник:

Возникший волею Петра.

СПб. Рубежи XXI. 2002. – 630 с., ил. Автор-сост. П.А. Кошель.  Том I. С. 255–258.